— Ты меня изучаешь, — заметил он, наливая ей кофе. Чёрный, крепкий — аромат ударил в ноздри, разбудил окончательно. — Это хорошо. Знай своего врага. Классическая стратегия.
— Вы мой враг? — спросила она, беря чашку. Фарфор был тёплым от кофе. — Я думала, я — ваш эксперимент.
— Одно не исключает другого. — Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Враг может быть объектом изучения. Противник на шахматной доске — его нужно понять, чтобы победить.
Оливия сделала глоток кофе. Идеальный. Ни слишком горький, ни слишком слабый. Конечно.
— Значит, для вас это всё ещё игра? Партия в шахматы?
— Разве нет? — Он наклонил голову, изучая её. — Ты сидишь здесь. Пьёшь мой кофе. Носишь одежду, которую я выбрал. Разговариваешь со мной цивилизованно, хотя вчера хотела выцарапать мне глаза. Ты адаптируешься. Играешь по правилам, которые я установил. Это — ход. Разумный ход, надо признать. Лучше, чем истерика или голодовка.
Он был прав. И это бесило.
Оливия взяла круассан. Разломила его. Свежий — тёплый, слоёный, с хрустящей корочкой и мягким, маслянистым нутром. Во рту взорвался вкус масла, дрожжей, соли.
Она была голодна. Вчера почти не ела. Желудок сжался от благодарности.
Не благодари его. Даже мысленно.
— Зачем вы это делаете? — спросила она, прожевав и проглотив. — Зачем вся эта... видимость нормальности? Завтрак на террасе. Вежливая беседа. Вы могли бы запереть меня в комнате. Держать в цепях. Вы же хотите сломать меня, не так ли? Так зачем притворяться?
Марк взял свою чашку. Сделал глоток. Смотрел на неё поверх края чашки.
— Потому что я не варвар, — ответил он наконец. — И потому что сломать человека можно разными способами. Боль, голод, изоляция — это грубые инструменты. Они дают быстрый результат, но ломают неправильно. Человек, сломленный болью, ломается снаружи внутрь. Он сохраняет ядро ненависти, сопротивления. Он ждёт момента мести.
Он поставил чашку.
— Я хочу сломать тебя по-другому. Изнутри наружу. Хочу, чтобы ты сама усомнилась в том, кто ты. Чтобы ты задавала себе вопросы. Чтобы ты не знала, где правда, а где ложь. Где заканчивается маска и начинается лицо. — Пауза. — А для этого нужно создать пространство, где ты чувствуешь себя... почти комфортно. Достаточно комфортно, чтобы расслабиться. Опустить защиты. Начать разговаривать. Думать. Сомневаться.
Он улыбнулся — не хищно, а почти дружелюбно.
— Видишь? Мы уже разговариваем. Ты уже ешь. Ты уже надела одежду, которую я выбрал. Маленькие шаги. Каждый из них — капитуляция. Такая маленькая, что ты почти не замечаешь. Но они накапливаются. И однажды ты оглянешься и не узнаешь себя.
Слова были ужасающими. Но ещё ужаснее было то, что он был прав.
Каждое её действие сегодня утром — душ, макияж, одежда, приход на завтрак, разговор — было маленькой сдачей позиций. Она рационализировала это как стратегию, как сохранение сил. Но что, если это было начало?
Нет. Ты контролируешь ситуацию. Ты делаешь выбор сознательно.
Или он уже влез тебе в голову, и ты просто не замечаешь?
— Ты думаешь слишком громко, — заметил Марк. — Я вижу это по твоим глазам. Ты ведёшь внутренний диалог. Споришь с собой. Хороший знак. Значит, процесс начался.
Оливия положила круассан обратно на тарелку. Аппетит исчез.
— Какой процесс? — голос прозвучал тише, чем она хотела.
— Процесс трансформации. — Марк встал, подошёл к перилам. Смотрел на виноградники, залитые утренним солнцем. — Ты знаешь, как делают вино?
Странный вопрос. Но Оливия ответила:
— Собирают виноград. Давят. Ферментируют.
— Упрощённо, но верно. — Он не оборачивался, говорил, глядя на свои владения. — Но главное — это не процесс. Главное — это время и давление. Виноград должен быть под давлением. Его давят прессом. Сок ферментируется под давлением углекислого газа. Вино стареет под давлением времени в дубовых бочках. Без давления не получается трансформация. Получается просто... виноградный сок. Сладкий, но незрелый. Неинтересный.
Он повернулся.
— Я — пресс, Оливия. А ты — виноград. И мы посмотрим, какое вино из тебя получится. Что-то великое? Или столовое, заурядное? Или, может быть, уксус? — Усмешка. — Время покажет.