Завтрак продолжился в молчании. Оливия ела механически, не чувствуя вкуса. Марк читал что-то на планшете — новости, может быть, или отчёты.
Сцена была до абсурда нормальной. Пара завтракает на террасе в своём загородном доме. Если убрать контекст, это могло бы быть кадром из рекламы дорогой недвижимости.
Наконец Марк отложил планшет.
— Сегодня у нас будет первый урок, — сказал он.
— Урок? — Оливия подняла на него глаза.
— Да. Я же говорил — твоё образование. Если ты собираешься быть здесь какое-то время, ты должна научиться некоторым вещам. Полезным вещам. — Он встал. — Пойдём.
Это не был вопрос. Это был приказ, упакованный в форму предложения.
Оливия встала. Последовала за ним.
Он повёл её не внутрь дома, а по тропинке, которая вела вниз, к виноградникам. Гравий хрустел под ногами. Воздух был наполнен ароматом нагретой земли, лаванды, которая росла по краям тропинки, и чего-то ещё — сладкого, фруктового. Зреющий виноград.
Они шли молча минут десять, спускаясь всё ниже. Виноградники окружали их со всех сторон — бесконечные ряды зелёной лозы, аккуратные, ухоженные, как солдаты на параде.
Наконец Марк остановился в самой старой части виноградника. Здесь лозы были толще, узловатее — древние, скрюченные, как тела стариков. Но усыпанные гроздями.
Он сорвал одну маленькую, почти чёрную ягоду. Протянул ей.
— Попробуй.
Оливия взяла ягоду. Положила в рот. Раздавила зубами.
Вкус взорвался на языке — невероятно концентрированный, сложный. Сладость, но не приторная. Терпкость. Минеральная нотка. Что-то землистое, как будто ягода впитала в себя всю суть этого места. Солнце, камни, время.
— Grenache, — сказал Марк, наблюдая за её реакцией. — Этим лозам больше ста лет. Они пережили две мировые войны, засухи, наводнения. Они дают мало урожая — гораздо меньше, чем молодые лозы. Но каждая ягода — это квинтэссенция. Концентрация. То, ради чего люди платят тысячи за бутылку вина.
Он сорвал ягоду для себя, съел.
— Знаешь, что такое терруар?
— Слышала термин, — ответила Оливия. — Что-то о почве и климате.
— Не просто почва и климат. — Он провёл рукой по старой лозе, почти нежно. — Терруар — это всё. Почва, солнце, ветер, дожди. Температура ночью. Угол наклона холма. Соседние растения. Даже стресс, который испытывает лоза — недостаток воды, борьба за выживание. Всё это формирует вкус винограда. И, соответственно, вина.
Он посмотрел на неё.
— Один и тот же сорт, посаженный здесь и в километре отсюда, даст совершенно разный результат. Потому что терруар разный. Место формирует растение. Окружение формирует суть.
Пауза. Он позволил словам осесть.
— Люди — как виноград, Оливия. Мы — продукт нашего терруара. Той почвы, в которую нас посадили. Той среды, в которой мы росли. Твой терруар — это дворцы, Сорбонна, галереи, мир, где всё можно купить за деньги, если знаешь правильную цену. Мой терруар... — он замолчал, глядя на древние лозы, — ...был другим.
Он начал идти дальше по ряду, и Оливия последовала за ним. Её любопытство, против её воли, было пробуждено.
— Мой терруар был каменистым, — продолжил он, не оборачиваясь. — И пропитанным кровью. Марсельские трущобы, la Cité — северные районы. Место, откуда не выбираются, где будущее измеряется в днях, а не в годах. Где единственный выбор — это какой способ смерти выбрать: от передоза, от ножа, от пули или от медленного разложения в той же грязи, где ты родился.
Голос его был ровным, но Оливия слышала что-то под поверхностью. Не боль — боль была давно переработана в топливо. Но память о боли.
— Моя мать была проституткой. Отца я не знал — это мог быть любой из сотни мужчин. Она умерла, когда мне было двенадцать. Передоз героина в туалете бара. Я нашёл её тело. — Сухо, констатация факта. — После этого — улица. Воровство. Драки. Выживание. Я был хорош в этом — в выживании. У меня был талант видеть слабости. Находить щели в защите. Брать то, что плохо лежит.
Он остановился у особенно старой лозы, коснулся её ствола.
— В пятнадцать я своровал бумажник у неправильного человека. Энцо Моретти. Он мог бы убить меня. Или отдать полиции — что было бы тем же самым, медленная смерть в исправительной колонии для малолетних. Но он увидел во мне что-то. Не знаю что. Может быть, напомнил ему себя молодого.