Гараж исчез. Вилла исчезла. Мир превратился в туннель скорости.
Оливия вцепилась в него так крепко, что пальцы онемели. Это было единственное, что удерживало её от падения, от срыва в эту несущуюся мимо пустоту.
Дорога — узкая, извилистая горная дорога между виноградниками — неслась навстречу с безумной скоростью. Деревья, столбы, ограждения превращались в размытые штрихи.
Первый поворот.
Марк положил байк набок — резко, решительно, и Оливия почувствовала, как гравитация пытается оторвать её, сбросить. Она сжалась, прижалась к нему сильнее, и байк прошёл поворот, почти касаясь асфальта подножкой.
Визг металла. Запах горячей резины.
Они выровнялись. Ускорились снова.
Второй поворот. Третий. Четвёртый.
С каждым поворотом страх становился меньше. Или больше. Оливия уже не могла различить. Страх трансформировался во что-то иное.
Её тело начало понимать ритм. Начало чувствовать байк. Когда Марк готовился к повороту — едва заметное напряжение мышц спины, лёгкое замедление — её тело готовилось тоже. Когда он наклонялся, она наклонялась вместе с ним, не думая, инстинктивно.
Они двигались как единое целое.
И где-то на пятом, шестом повороте что-то в ней щёлкнуло.
Страх исчез.
На его месте было... ликование.
Дикое, первобытное, неправильное ликование. Адреналин, смешанный с эндорфинами, создавал коктейль, от которого кружилась голова. Скорость перестала быть угрозой и стала освобождением.
Мир, со всеми его проблемами, правилами, ожиданиями, остался где-то позади. Здесь, на грани между контролем и хаосом, существовали только они двое, мотоцикл и дорога.
Ничего больше не имело значения.
Марк почувствовал изменение в ней — конечно, почувствовал, он чувствовал всё. Он ускорился ещё сильнее. Повороты стали агрессивнее. Он доводил байк до предела, играл с гравитацией, с физикой, с безумной тонкой гранью между мастерством и катастрофой.
И Оливия — к своему ужасу, к своему стыду, к своему тайному восторгу — не хотела, чтобы это останавливалось.
Они остановились на смотровой площадке высоко в горах. Вид открывался захватывающий — море виноградников внизу, деревни, похожие на игрушечные домики, и вдали, на горизонте — синеватая полоса Средиземного моря.
Марк заглушил двигатель.
Наступившая тишина была оглушающей. Уши звенели от рёва мотора, который всё ещё отдавался в голове.
Оливия не могла разжать руки. Её пальцы вцепились в его куртку так крепко, что затекли, онемели.
Он мягко, но настойчиво расцепил её пальцы.
— Мы приехали, — сказал он. Голос был спокойным, но она слышала в нём удовлетворение.
Она слезла с мотоцикла. Неловко, почти падая. Ноги её не держали, подкашивались. Она пошатнулась.
Марк поймал её за локоть, удержал.
— Нормально. Первый раз всегда такой. Адреналин отпускает, и тело понимает, что оно выжило.
Оливия стянула шлем дрожащими руками. Мир ворвался в неё — цвета ярче, звуки чище, воздух наполнен ароматами: сосны, нагретый камень, дикие травы, соль далёкого моря.
Она жадно глотала воздух, как утопающая, которая вынырнула на поверхность.
Марк снял свой шлем. Волосы были влажными от пота, прилипли ко лбу. Лицо — сосредоточенное, живое, глаза горели тем особым огнём, который бывает только после схватки. Или после близости.
Он смотрел на неё. Изучал.
— Посмотри на себя, — сказал он тихо.
Оливия посмотрела на свои руки. Они дрожали. Всё тело дрожало — мелкая, неконтролируемая дрожь.
— Зрачки расширены, — продолжил он, подходя ближе. — Дыхание частое, поверхностное. Пульс, держу пари, больше ста двадцати. Твоё тело только что пережило экстремальный стресс. И знаешь, что оно вырабатывает в ответ?
Он был теперь очень близко. Так близко, что она видела капельки пота на его виске, расширенные зрачки его глаз.
— Дофамин. Адреналин. Эндорфины. Норэпинефрин. Коктейль из нейромедиаторов, который создаёт одно из самых сильных удовольствий, доступных человеку. Ты дрожишь не от страха, Оливия. Ты дрожишь от возбуждения.