Он наклонился, его губы оказались у самого её уха. Тёплое дыхание обожгло кожу.
— Дышишь так, словно только что занималась любовью. Потому что для твоего мозга — это почти одно и то же. Близость к смерти и близость в постели активируют те же самые зоны. Вырабатывают те же химические вещества. Дают тот же кайф.
К её абсолютному ужасу, он был прав.
Тело предало её. Оно откликнулось на этот первобытный зов опасности. На этот танец на грани.
И часть её, тёмная, запретная часть, которую она всегда держала под замком, — наслаждалась этим.
— Не лги себе, Оливия, — прошептал он. — Часть тебя, та самая, которую ты запираешь в клетку из хороших манер и правильного воспитания, только что испытала восторг. Ты чувствовала себя живой. Может быть, впервые за годы.
Оливия оттолкнула его. Резко. Он не сопротивлялся, отступил на шаг, но улыбка на его губах говорила: Я уже выиграл.
— Вы... — голос сорвался. Она не могла подобрать слов. Ярость, стыд, смятение — всё смешалось в горячую, токсичную массу.
— Я что? — Он скрестил руки на груди, наблюдая за ней с интересом учёного, который наблюдает за реакцией в пробирке. — Показал тебе правду? Открыл дверь в твою собственную клетку? Познакомил тебя с частью себя, которую ты всегда отрицала?
Он подошёл к краю обрыва, посмотрел на панораму внизу.
— Твой отец построил тебе безопасный мир, Оливия. Галерея, где всё под контролем. Свет, температура, влажность. Где искусство висит на стенах, безопасное, оценённое, мёртвое. Где жизнь течёт по расписанию. Утренний кофе в восемь. Вернисаж в семь. Всё предсказуемо. Всё контролируемо.
Он обернулся.
— Но это не жизнь. Это существование. Безопасное, комфортное существование в аквариуме. А настоящая жизнь — она там. — Он указал на дорогу, по которой они только что проехали. — На грани. Где одна ошибка может стоить всего. Где ты чувствуешь каждую секунду, потому что она может быть последней.
Его взгляд впился в неё.
— И только что, на этом мотоцикле, ты почувствовала это. Почувствовала, каково это — быть по-настоящему живой. И тебе понравилось. Признай это. Хотя бы себе.
Оливия стояла, глядя на него, и внутри неё бушевала буря.
Он был прав. И это было невыносимо.
Она действительно чувствовала что-то на том мотоцикле. Что-то дикое, освобождающее, неправильное. Что-то, что она никогда не позволяла себе чувствовать в своей аккуратной, контролируемой жизни.
И теперь, когда дверь была открыта, она не знала, как её закрыть.
— Ты думала, я запер тебя на вилле? — прошептал Марк, подходя снова. — Нет, Оливия. Я просто открыл дверь в твою собственную клетку. Ту, которую ты построила сама. Из правил, ожиданий, долженствований. И показал тебе монстра, который сидит внутри. Твоего личного монстра.
Он коснулся её лица — лёгкое прикосновение, костяшками пальцев к щеке.
— И теперь ты знаешь, что он существует. Знаешь, что под всей этой безупречностью, под галеристкой и дочерью богача, сидит кто-то другой. Кто-то, кто жаждет опасности. Кто устал от безопасности. Кто хочет быть не произведением искусства в рамке, а чем-то живым. Диким. Настоящим.
Его рука опустилась.
— Добро пожаловать в мой мир, Оливия. — Улыбка была тёмной, торжествующей. — Теперь он и твой тоже.
Обратная дорога была другой.
Рёв мотора был тем же. Скорость всё так же размывала мир. Повороты всё так же бросали вызов гравитации.
Но Оливия больше не боялась.
Страх сгорел где-то на той смотровой площадке, в том разговоре, в том моменте откровения.
Осталось что-то другое. Тёмное принятие. Понимание, что что-то внутри неё изменилось. Необратимо.
Она обхватывала Марка руками, прижималась к его спине, двигалась с ним в унисон. Её тело уже знало ритм, уже понимало байк. Они были единым организмом.
И когда они вернулись на виллу, когда мотор заглох и наступила тишина, Оливия осознала страшную правду.
Она не хотела, чтобы это заканчивалось.
Марк слез с байка, снял шлем. Посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом.
— Ты изменилась, — констатировал он. — Я вижу это. В глазах. В том, как ты дышишь. Что-то сломалось. Или раскрылось.