Оливия осталась стоять одна перед своей сияющей скульптурой.
Шум вернисажа вернулся — смех, звон бокалов, музыка — но теперь он казался далёким и фальшивым, как саундтрек к фильму, который она не выбирала смотреть.
Её триумф был отравлен.
Она смотрела на «Эхо», и впервые видела в нём не красоту, а то, о чём сказал незнакомец: блестящую, идеальную клетку. Прутья из света. Замок из отражений.
И своё лицо, искажённое в хромированной поверхности — множество Оливий, смотрящих на неё из параллельных реальностей, и все они выглядели испуганными.
Ей стало необъяснимо страшно.
Страх был физическим — холод в животе, тяжесть в лёгких, металлический привкус на языке. Страх жертвы, которая только что поняла, что хищник прошёл сквозь её дом, пометил территорию и ушёл, оставив после себя только запах.
Озон перед грозой.
И предупреждение, звучащее в тишине её испуганных мыслей, как колокольный звон в тумане:
Он придёт снова.
Глава 1. Хромированное эхо
Солнце юга Франции было щедрым любовником — навязчивым, жарким, не принимающим отказа.
Оно заливало золотом площадь перед галереей «L'Art et L'Âme», заставляя старинный камень l'Écusson светиться изнутри, как будто город помнил все свои восемьсот лет истории и хотел поделиться этим светом. Туристы в шортах, пахнущие солнцезащитным кремом, фотографировали фонтаны. Где-то играла уличная скрипка — Паганини, технично, но без души.
Оливия стояла у панорамного окна своего кабинета на втором этаже, держа в руках чашку эспрессо — третью за утро, но кофеин не помогал. Она не спала нормально уже три ночи.
Ей было тридцать четыре, и до вчерашнего вернисажа она была на вершине.
Теперь вершина ощущалась как утёс над пропастью.
Её галерея была не просто бизнесом — это была репутация, выстроенная кирпичик за кирпичиком из безупречного вкуса (врождённого), стальной деловой хватки (приобретённой в боях с отцом) и дипломов Сорбонны (купленных потом и кровью).
Здесь, среди полотен авангардистов и скульптур из хромированной стали, она чувствовала себя в полной безопасности.
Чувствовала. Прошедшее время.
Её мир подчинялся логике и красоте. Всё было на своих местах. Контракты подписаны. Счета оплачены. Репутация безупречна. Даже развод с Этьеном год назад прошёл цивилизованно — как хирургическая операция, без криков и сцен, только адвокаты и документы.
Её жизнь была произведением искусства.
И вчера кто-то размашисто, красной краской написал поверх: «Подделка».
Три дня прошло с вернисажа.
Семьдесят два часа, в течение которых она пыталась убедить себя, что это была случайная встреча. Эксцентричный коллекционер, который знал Жака Дюрана по делам. Сумасшедший, может быть. Или художник-перформансист — их было полно в Монпелье, они любили шокировать буржуазию.
Ничего более.
Но её руки всё ещё помнили, как тяжело билось сердце, когда он стоял рядом. Нос помнил его запах — дорогой парфюм (что-то с удом и кожей, не массовое), и под ним что-то ещё. Озон. Металл. Опасность.
Уши помнили его голос — как он произнёс её имя, с французским произношением, но с чем-то южным в интонациях. Мадам Дюран. Не как комплимент. Как диагноз.
Она почти убедила себя. Почти.
А потом зазвонил телефон.
— Мадам Дюран? — Голос её ассистентки Мари был взволнованным, выше обычного на полтона. — Прибыл месье Легран из банка. Он говорит, это срочно.
Оливия слегка нахмурилась. Легран?
Жан-Пьер Легран. Финансовый консультант её покойного отца, а после — и бывшего мужа. Человек, который превращал грязные деньги в чистые с мастерством алхимика. Она разорвала все деловые отношения с экс-супругом год назад, тщательно вычистив его присутствие из своей жизни и своих счетов, как хирург вырезает опухоль.
Что могло быть настолько срочным?
(Она знала. Глубоко внутри, в той части мозга, которая отвечает за инстинкты, она уже знала. Знала с момента, как увидела зелёные глаза незнакомца.)
— Проводи его в переговорную, Мари. И принеси воды. Минеральной, без газа.