Слова были неожиданными. Оливия не знала, как на них реагировать.
— Спасибо, — выдавила она.
Марк подошёл к столу. Налил ей вина — другое вино, не то, что утром. Более светлое, рубиновое.
— Pinot Noir. Бургундия, 2015. Элегантное, не подавляющее. Для разговора.
Он указал на стул. Она села.
Стол был накрыт проще, чем вчера. Два бокала, две тарелки, свечи. И блюдо посередине — что-то простое, домашнее. Рататуй, если судить по аромату. Овощи, тушенные с травами, оливковым маслом. Простое блюдо Прованса.
— Я приготовил сам, — сказал Марк, садясь напротив. — Никакого шеф-повара, никаких сложностей. Просто еда. Я хотел, чтобы сегодня было... проще. Без театра.
Он положил ей на тарелку порцию. Сам себе.
— Ешь. Потом поговорим.
Они ели в тишине. Не неловкой — скорее, задумчивой. Рататуй был хорош — овощи мягкие, но не разваренные, травы не перебивали вкус, только дополняли. Простое блюдо, но сделанное с мастерством.
— Вы готовите, — заметила Оливия, скорее констатируя неожиданный факт, чем делая комплимент. Голос был ровным, но в нем слышалось удивление — диссонанс между образом безжалостного похитителя и домашним ароматом рататуя.
— Энцо научил, — Марк отпил вина, не отрывая от нее взгляда. Словно проверяя, как она воспримет эту крупицу личной истории. — Он повторял: «Мужчина, не способный себя накормить, — раб чужой воли. А рабство — худшая из слабостей». Он дал мне всё: умение готовить, драться, думать. Выживать. Быть свободным.
Пауза повисла между ними, наполненная несказанным. Свет свечи плясал в его глазах.
— Он заменил мне отца, — голос Марка стал глуше, словно он говорил о чем-то почти священном. — Стал тем, кем настоящий отец должен был быть.
— Вы его любили, — произнесла Оливия тихо. Это не был вопрос. Это был ключ, который она осторожно повернула в замке его души.
Марк не вздрогнул. Не отвел взгляд. — Да, — просто ответил он. И в этом «да» было больше боли, чем в любом крике. — А твой отец растоптал его. Убил единственного человека, который когда-либо видел во мне не уличного пса, а… кого-то еще . Поэтому, Оливия, это не просто месть. Это — равновесие. Восстановление нарушенного порядка вселенной. Моего порядка.
Он посмотрел на неё.
— Я знаю, что для тебя это не оправдание. Ты не ответственна за действия своего отца. Но месть редко бывает справедливой. Она бывает только необходимой. Для того, кто её совершает.
Оливия слушала, и впервые за все эти дни она увидела его не как монстра, а как человека. Покалеченного, искажённого, направившего всю свою жизнь на одну цель — на человека.
— А теперь? — спросила она тихо. — Когда вы... получили меня. Когда начали этот эксперимент. Вы всё ещё чувствуете то же самое? Или что-то изменилось?
Марк молчал долго. Вертел бокал в руках, смотрел на свет свечи, проходящий сквозь вино.
— Изменилось, — признался он наконец. — Ты изменила это. Я думал, что ты будешь... другой. Пустой. Избалованной. Копией отца, только в юбке. Я думал, что сломать тебя будет легко. И приятно.
Он поднял на неё глаза.
— Но ты не ломаешься так, как я ожидал. Ты адаптируешься. Ты думаешь. Ты сопротивляешься, но умно, не истерично. И это... — он замолчал, подбирая слова, — ...это делает тебя интересной. Не просто объектом мести. А человеком, которого я хочу понять.
Он отпил вина.
— Это не значит, что я отпущу тебя. Я не изменился настолько. Но это значит, что я уже не знаю, чего хочу от этой ситуации. Месть? Понимание? Что-то ещё? Не знаю.
Честность была шокирующей. Он не пытался манипулировать, не играл роль. Он просто говорил правду.
— Твоя очередь, — сказал он. — Честность за честность. Что ты чувствуешь? Сейчас. Здесь. Ко мне.
Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, требовательный.
Оливия смотрела на него через стол, через танцующий свет свечей. На этого человека, который похитил её, угрожал ей, ломал её. И который сейчас смотрел на неё не как на жертву, а как на равную.
Что я чувствую?
Страх. Да, всё ещё страх.
Ненависть? Она ожидала ненависти. Но её не было. Или была, но смешанная с чем-то ещё.