Интерес. Тёмный, запретный интерес.
Понимание. Она понимала его мотивацию, даже не соглашаясь с методами.
И что-то ещё. Что-то, о чём страшно было думать, не то что произносить вслух.
Связь. Тёмная, токсичная связь между палачом и жертвой. Между учителем и ученицей. Между двумя людьми, которые видят друг в друге то, что скрыто от остальных.
— Я... — начала она, и голос дрогнул. Она остановилась, собралась. — Я не знаю. Это честный ответ. Я не знаю, что я чувствую.
Она подняла бокал, сделала большой глоток. Вино дало смелость.
— Я должна вас ненавидеть. По всем правилам, по всей логике — я должна. Вы разрушили мою жизнь. Украли мою свободу. Угрожаете людям, которых я знаю. Проводите на мне психологические эксперименты.
Пауза.
— Но я не чувствую чистую ненависть. Я чувствую... смесь. Страх, да. Злость, да. Но и любопытство. И какое-то извращённое понимание. Вы показываете мне вещи о себе, которые я не хотела видеть. И часть меня — тёмная, неправильная часть — благодарна за это.
Она посмотрела ему в глаза.
— И это меня пугает больше всего. Не вы. А то, что я обнаруживаю в себе. То, что ваше присутствие, ваши уроки, ваша философия — резонируют с чем-то внутри меня. С чем-то, что я всегда держала под замком.
Марк слушал, неподвижный, как статуя. Только глаза горели в свете свечей.
— Продолжай, — сказал он тихо.
Оливия сделала ещё глоток. Барьеры рушились один за другим.
— Сегодня, на мотоцикле... мне понравилось. Вы были правы. Я чувствовала себя живой. Впервые за... не знаю, годы? Вся моя жизнь была такой контролируемой. Такой безопасной. Каждое решение взвешено. Каждый риск просчитан. И где-то глубоко внутри я задыхалась от этого.
Слова лились потоком, как будто прорвало дамбу.
— А вы... вы взяли этот контроль. Забрали его. И вместо паники я почувствовала... облегчение? Это ненормально, я знаю. Это больно. Это называется Стокгольмский синдром или как-то так. Но это правда.
Она поставила бокал, чтобы руки не дрожали так заметно.
— И самое страшное — я начинаю понимать, что вы, может быть, правы насчёт моего отца. Что я похожа на него больше, чем хотела признавать. Что моя галерея, моё искусство — это тоже форма контроля. Я контролирую, что видят люди. Как они это интерпретируют. Я выбираю, что достойно показа, а что нет. Я играю в бога в своём маленьком мире.
Она замолчала, выдохлась.
Марк смотрел на неё долго. Затем медленно встал, обошёл стол. Присел на корточки рядом с её стулом, чтобы их лица были на одном уровне.
— Спасибо, — сказал он тихо. — За честность. Это было смело.
Он коснулся её руки — лёгкое прикосновение, почти невесомое.
— Ты не больна, Оливия. И это не Стокгольмский синдром. Это просто... узнавание. Ты узнаёшь себя. Настоящую. Без масок, без ожиданий. И да, эта настоящая ты — темнее, сложнее, опаснее, чем ты думала. Но она и сильнее. И честнее.
Его рука сжала её ладонь.
— Я не хороший человек. Я не спаситель. Я не тот, кто делает это ради твоего блага. Я делаю это ради себя — ради своей мести, своего эксперимента, своего любопытства. Но побочный эффект... побочный эффект в том, что ты узнаёшь себя. И это знание навсегда изменит тебя.
Он встал, но не отпустил её руку.
— Пойдём.
— Куда?
— Я хочу показать тебе кое-что.
Он повёл её не в спальню, как она на секунду испугалась. А в другую часть дома, которую она ещё не видела.
Узкая лестница, ведущая вниз. В подвал? Нет, не совсем. В цокольный этаж, встроенный в холм, на котором стояла вилла.
Дверь. Марк приложил палец к сканеру, дверь открылась беззвучно.
Комната.
Оливия замерла на пороге.
Это была... галерея. Частная галерея.
Стены были увешаны картинами. Не репродукциями — оригиналами. Она видела это сразу, профессиональным глазом. Rothko — пульсирующие прямоугольники цвета. Francis Bacon — искажённые тела, крики, застывшие на холсте. Lucian Freud — обнажённая плоть, написанная с беспощадной честностью.
Скульптуры в углах. Giacometti — вытянутые, одинокие фигуры. Что-то современное, абстрактное, из металла и стекла.