И в центре комнаты, под направленным светом — хромированная скульптура. Меньше, чем «Эхо» в её галерее, но из той же серии. Те же переплетённые ленты металла, та же игра отражений.
— Ты собираешь искусство, — прошептала Оливия, не веря.
— Да. — Марк вошёл в комнату, включил освещение. Мягкий, правильный свет, как в профессиональной галерее. — Уже двадцать лет. С тех пор, как Энцо научил меня видеть. Он говорил: «Искусство — это не украшение. Это зеркало. Оно показывает тебе то, что ты прячешь от себя».
Он подошёл к Rothko, посмотрел на пульсирующие оранжево-красные прямоугольники.
— Это не инвестиция. Я никогда не продам ни одну картину отсюда. Это... необходимость. Мне нужно это. Чтобы помнить, что мир больше, чем контроль и стратегия. Что есть что-то, что нельзя просчитать или подчинить.
Он обернулся к ней.
— Ты говорила, что искусство — это доказательство человечности. Ты была права. И я, несмотря на всё, что я делаю, всё ещё хочу быть человеком. Не монстром. Просто... человеком, который делает чудовищные вещи.
Оливия медленно вошла в комнату. Подошла к Bacon — искажённое лицо, рот открыт в беззвучном крике, цвета мяса и кости.
— «Три этюда к портрету Джорджа Дайера», — опознала она. — 1963 год. Это... это стоит миллионы.
— Восемь миллионов на последнем аукционе Christie's, — подтвердил Марк. — Я купил его пять лет назад. Частная сделка. Предыдущий владелец нуждался в деньгах срочно.
Он подошёл, встал рядом с ней, оба смотрели на искажённое лицо на холсте.
— Знаешь, почему мне нравится Bacon? Потому что он не врёт. Он рисует человека таким, какой он есть под кожей. Мясо. Кости. Страх. Боль. Без романтизации. Без прикрас. Просто... правда.
Он повернулся к ней.
— Как я пытаюсь с тобой. Снять все слои, все прикрасы, и увидеть, что там, под всем этим. Мясо. Кости. Правда.
Оливия смотрела на картину, и что-то внутри неё резонировало с этими искажёнными формами. Она всегда любила красоту в искусстве. Гармонию. Баланс.
Но сейчас, в этот момент, ей нравилось это — уродливое, честное, жестокое.
— Я никогда не думала, что вы... — начала она.
— Что я способен ценить что-то, кроме власти и контроля? — Марк усмехнулся. — Люди сложнее, чем кажется. Я могу держать тебя здесь против твоей воли и одновременно проводить часы, глядя на Rothko, чувствуя то, что он чувствовал, когда писал это. Противоречие? Да. Но человек — это ходячее противоречие.
Он провёл рукой по воздуху, указывая на всю коллекцию.
— Всё это — часть меня. Тёмная часть, которая похищает и манипулирует. И светлая часть, которая способна плакать перед картиной, потому что она слишком красива. Обе реальны. Обе — я.
Он посмотрел на неё.
— И у тебя есть обе части. Светлая галеристка, которая верит в красоту. И тёмная женщина, которой понравилось на мотоцикле, на грани. Обе реальны. Обе — ты. Вопрос только: ты примешь это или продолжишь отрицать?
Оливия смотрела на хромированную скульптуру в центре комнаты. На своё отражение в металле — искажённое, множественное, как будто она была не одна, а много разных версий себя.
— Я не знаю, кто я, — призналась она тихо. — Раньше знала. Или думала, что знала. А сейчас... сейчас всё смешалось.
Марк подошёл к ней сзади. Не коснулся, но встал так близко, что она чувствовала тепло его тела.
— Хорошо, — прошептал он. — Не знать — это начало знания. Когда ты уверена, что знаешь, кто ты — ты перестаёшь искать. Перестаёшь расти. Становишься статичной. Мёртвой, хоть и живой.
Его дыхание коснулось её затылка.
— А ты сейчас — живая. Запутанная, напуганная, сомневающаяся. Но живая. Впервые за долгое время.
Оливия закрыла глаза. Почувствовала это — пульс жизни внутри, яркий, пугающий, невыносимо интенсивный. Он был прав. Она чувствовала себя более живой здесь, в этом подвале, рядом с человеком, который держал её в плену, чем за все годы её безупречной, контролируемой жизни.
Что это говорит обо мне?
— Пойдём, — сказал Марк мягко. — Поздно. Ты устала. Тебе нужен сон.
Он не повёл её в её комнату. Он повёл её в свою.
Спальня Марка была ещё более минималистичной, чем гостевая. Огромная кровать с серыми простынями. Одна тумбочка. Лампа. Книга — Оливия успела прочесть название, Сунь-цзы, «Искусство войны». Никаких личных вещей. Ничего, что говорило бы: здесь живёт человек с историей, с привычками, с мягкостью.