Только необходимое.
— Я не... — начала Оливия, но он прервал её.
— Я не собираюсь тебя трогать, — сказал он ровно. — Не сегодня. Не так. Но я хочу, чтобы ты спала здесь. Рядом со мной. Потому что после всего, что мы сегодня сказали друг другу, после той честности — тебе нужно не быть одной. И мне тоже.
Он прошёл в ванную, вернулся с футболкой — своей, большой, мягкой.
— Переоденься. Я буду в ванной.
Когда дверь за ним закрылась, Оливия осталась одна в его спальне. Она держала в руках его футболку, и это было странно интимно — носить его одежду, не как акт сопротивления или капитуляции, а как... близость.
Она сняла платье, надела футболку. Та была огромной, спускалась до середины бёдер, пахла стиральным порошком и чем-то ещё. Им.
Она залезла в кровать. Простыни были прохладными, гладкими, высокого качества. Кровать была удобной, но пахла чужим — его одеколоном, его кожей, его сном.
Марк вышел из ванной. Он был в чёрных спортивных штанах, без футболки. Его торс — и Оливия увидела его впервые полностью, без препятствий — был картой пройденных битв.
Шрамы. Много шрамов.
Длинный, белый шрам через рёбра слева — нож, наверное. Несколько круглых — ожоги? Или пулевые ранения? Множество мелких — порезы, удары, следы жизни на улицах.
И мускулатура — не та, что строят в спортзалах для красоты. Функциональная, плотная, мускулатура бойца.
Он заметил её взгляд.
— Каждый шрам — история, — сказал он, ложась рядом. Не слишком близко, оставляя пространство между ними. — Однажды я расскажу тебе их. Если захочешь услышать.
Он выключил лампу. Комната погрузилась в темноту, только лунный свет через окно рисовал серебряные полосы на полу.
Они лежали молча. Между ними было пространство — сантиметров тридцать, не больше. Пропасть и мост одновременно.
— Марк? — позвала Оливия в темноту.
— Да?
— Почему вы показали мне свою галерею? Почему рассказали всё это? Вы же понимаете, что чем больше я знаю о вас, тем... тем сложнее вам будет оставаться монстром в моих глазах?
Пауза. Долгая.
— Знаю, — ответил он наконец. — Может быть, я устал быть монстром. Даже для самого себя. Может быть, я хочу, чтобы хоть один человек на земле видел меня целиком. Со всеми противоречиями. И не убегал в ужасе.
Ещё одна пауза.
— Или может быть, ты права, и я уже не знаю, чего хочу от всей этой ситуации.
Тишина опустилась снова. Но не тяжёлая, не напряжённая. Почти... мирная.
Оливия лежала, глядя в потолок, невидимый в темноте. Её тело помнило этот день — мотоцикл, вибрацию, скорость, его тело перед ней. Разговор за ужином. Галерею искусства. Его слова.
«Ты живая.»
Она была. Несмотря ни на что, она чувствовала себя более живой, чем когда-либо.
Это плохо. Это неправильно. Это ловушка.
Или освобождение?
Она не знала.
Где-то между бодрствованием и сном она почувствовала движение. Марк повернулся на бок, лицом к ней. Его рука легла на кровать между ними — не касаясь её, но близко. Предложение, а не требование.
Оливия, не думая — потому что если бы она думала, она бы не сделала этого — тоже повернулась. Лицом к нему. И их руки соприкоснулись. Ладонь к ладони.
Они не переплели пальцы. Не сжали руки. Просто позволили им касаться. Точка контакта. Тепло кожи.
Так они и заснули. Две сломанные души, нашедшие странное, извращённое утешение в присутствии друг друга.
Глава 7. Шахматы и кровь
Оливия проснулась от запаха кофе. Не от звука, не от света — от запаха. Насыщенного, горького, дразнящего. Он просачивался в сон, вытягивал её из темноты к поверхности сознания.
Она открыла глаза. Комната была залита утренним светом. Марка не было в кровати. Простыни с его стороны были холодными — он встал давно.
Оливия села, и его футболка — огромная, мягкая — сползла с плеча. Она поправила её, и воспоминания о прошлой ночи нахлынули волной.
Разговор. Честность. Галерея с искусством. Его рука, касающаяся её руки во сне.