Боль была острой, чистой.
Марк врезался в Соланж всем телом, сшиб её с ног. Нож вылетел из руки, упал в траву.
— БЕГИ! — крикнул Марк Оливии. — Беги в дом! Закройся в моей комнате! Код 1789! БЕГИ!
Оливия замерла на секунду, глядя на сцену перед собой: Марк, прижимающий Соланж к земле. Соланж, смеющаяся сквозь слёзы, царапающая его лицо, кричащая что-то на французском.
— Я СКАЗАЛ БЕГИ!
Оливия побежала.
Она не помнила, как добралась до дома. Ноги двигались сами, несли её прочь от кошмара у озера, через лес, по тропинке, через сад.
Она влетела внутрь, захлопнула за собой дверь. Прислонилась спиной к ней, сползла на пол.
Только сейчас до неё дошло.
Только что кто-то пытался убить её.
Женщина. Безумная женщина с пустыми глазами и ножом. Женщина, которую Марк когда-то... что? Любил? Создал? Сломал?
Это моё будущее? — думала Оливия, глядя на тонкую красную линию на предплечье. Кровь медленно сочилась, пачкая разорванную ткань. Это то, кем я стану, если останусь с ним? Безумной, одержимой, готовой убивать за иллюзию любви?
Её трясло. Не от холода — от запоздалого шока, от адреналина, уходящего из крови, оставляя после себя пустоту.
Что происходит там? Он в порядке?
Почему мне не всё равно? Почему я боюсь за него?
Потому что за эти дни он стал... чем-то. Не врагом. Не другом. Он стал моей реальностью. Единственной константой в мире, который рухнул.
Стокгольмский синдром. Классический. Учебный случай.
Или инстинкт выживания? Привязанность к тому, кто контролирует твою жизнь и смерть?
Наконец... раздались шаги в коридоре. Стук в дверь. Три чётких удара.
— Оливия. Это я. Открой.
Голос Марка. Хриплый, усталый, но живой.
Она колебалась. Секунду. Две.
Открыть дверь — значит впустить его обратно. Впустить его мир. Его безумие. Его игры.
Не открыть — значит остаться одной. В доме, который не мой. В жизни, которую я не выбирала.
Она открыла дверь.
Марк стоял в проёме. Живой. Но не невредимый.
Царапины на лице — три параллельные линии, оставленные ногтями Соланж. Разорванная футболка. Костяшки пальцев ободраны, покрыты запёкшейся кровью.
— Ты в порядке? — первые слова, которые вырвались из неё.
Он усмехнулся — устало, без веселья.
— Я переживу. — Он вошёл, закрыл дверь за собой. Прислонился к ней, закрыл глаза на секунду. — Она ушла. Я... уговорил её уйти.
— Уговорил? Она пыталась меня убить!
— Я знаю. — Он открыл глаза, и в них была холодная ярость. — Проклятье. Я не думал... Я думал, она всё ещё в Швейцарии. Но, видимо, она сбежала. И нашла меня.
Он подошёл к кровати, тяжело сел на край.
— Мне нужно усилить охрану... Соланж... она не остановится. Это моя ошибка. Мой просчёт. Я сломал её... но не до конца.
Его голос был жёстким, но Оливия слышала под ним что-то ещё. Вину. Настоящую, разъедающую вину.
— Я сделал её сильнее, чем думал. Дал ей инструменты, научил быть опасной, а потом выбросил, когда она стала слишком опасной. И теперь...
Он посмотрел на Оливию.
— Теперь она вернулась. За тобой. Потому что ты заняла её место.
Оливия смотрела на него, и множество вопросов крутилось в голове. Но один был главным:
— Что ты с ней сделал? После того, как она... после убийств?
Марк провёл рукой по лицу, размазав кровь с царапин.
— Связал её. Позвонил людям... Они отвезут её обратно в клинику. Но в другую, более... безопасную. С настоящей охраной. Откуда она не сбежит снова.
Пауза.
— Я не хотел этого... Но у меня нет выбора. Она опасна... Для тебя. Для себя. Для всех вокруг.
Он посмотрел на Оливию, и в его взгляде было что-то, чего она не видела раньше. Страх. Настоящий страх за кого-то другого, а не за себя.
— Ты видишь теперь? Видишь, что происходит, когда эксперимент идёт не так?
В его голосе была горечь.
— Я не допущу, чтобы с тобой случилось то же самое. Твой... материал... лучше. Ты сильнее. Ты видишь реальность. Она видела только то, что хотела.
Оливия взяла его руку — ту, что с ободранными костяшками. Сжала.