Не из нежности. Не из любви. Из понимания простой истины: они связаны теперь. Общим врагом. Общей опасностью. Общим выживанием.
— Я не Соланж, — сказала она твёрдо. — Что бы ты ни делал со мной, я не сломаюсь так, как она. Потому что я знаю, что ты делаешь. Я вижу игру. И я выбираю играть, зная правила.
Марк смотрел на неё долго.
— Ты уверена? Или ты просто рационализируешь свою капитуляцию?
Вопрос, который она задавала себе постоянно.
Но сейчас, с кровью на руке, с памятью о лезвии ножа в сантиметре от её горла...
— Не знаю, — призналась она честно. — Но даже если это капитуляция, это моя капитуляция. Мой выбор. Моя стратегия выживания.
Пока я не найду способ вырваться. Пока я не стану достаточно сильной, чтобы уйти. Или достаточно опасной, чтобы остаться на своих условиях.
Марк притянул её к себе. Его рука сжала её затылок, заставив посмотреть на него. Это не было объятием. Это был захват.
— Ты не сломаешься, — сказал он. Это был не вопрос. Это был приказ. — Ты не имеешь права ломаться. Ты не она. Обещай мне.
Оливия смотрела в его глаза — зелёные, с золотыми крапинками, сейчас почти чёрные от расширенных зрачков.
Он боится. Действительно боится повторить ошибку. Создать ещё одного монстра.
Но он не понимает: я уже меняюсь. Но не так, как она. Я не становлюсь его копией. Я становлюсь... чем-то новым. Чем-то, чего он не планировал.
— Обещаю, — прошептала она.
Ложь. Правда. Что-то между.
Они сидели так долго. Держали друг друга. Два человека, которые только что столкнулись с отражением возможного будущего — безумной Соланж.
И оба понимали, что игра стала смертельной.
Но только один из них знал, что правила изменились.
Оливия училась. Адаптировалась. Выживала.
И рано или поздно она станет достаточно сильной, чтобы переписать эту игру.
На своих условиях.
Они думают, я ушла.
Глупые. Такие глупые.
Соланж сидела в своей машине — украденной, конечно, её собственную она оставила в Швейцарии, когда сбежала из той чертовой клиники с их белыми стенами и фальшивыми улыбками — припаркованной в километре от виллы, скрытой за деревьями.
Её руки всё ещё тряслись. От ярости. От унижения. От того, как он смотрел на неё. На эту новую куклу.
Оливия.
Имя было как яд на языке. Красивое имя. Для красивой женщины. Именно такой тип Марк всегда предпочитал — элегантные, умные, с этой аурой недоступности.
Как я. Когда-то. Когда он любил меня.
Она посмотрела на своё отражение в зеркале заднего вида. Макияж размазан. Волосы растрепаны. Царапина на шее — её собственные ногти, когда Марк удерживал её, и она пыталась вырваться.
Она выглядела как сумасшедшая.
Может, я и есть сумасшедшая.
Но это он сделал меня такой.
Воспоминания нахлынули — яркие, искажённые, болезненные, как смотреть на солнце.
Марк, семь лет назад. Когда они встретились. Она была дочерью дипломата, он — загадочным инвестором. Он ухаживал за ней, но не как другие мужчины. Не цветами и комплиментами. Он ухаживал правдой. Показывал ей темноту мира. Учил её видеть за фасадом.
И она влюбилась. Отчаянно. Полностью. Одержимо.
Он говорил ей: «Ты особенная, Соланж. Ты не как другие. У тебя есть потенциал стать чем-то большим».»
И она хотела быть особенной. Хотела быть достойной его.
Когда появилась та женщина — Изабель, официантка из кафе, где они часто завтракали, которая флиртовала с Марком — Соланж... устранила проблему. Просто. Эффективно. Несчастный случай. Падение с лестницы.
Марк был в ярости. Но не потому, что она убила. А потому, что это было неаккуратно. Слишком очевидно.
«Если ты убиваешь, делай это умно. Не оставляй следов. Не привлекай внимание».»
Она думала, это урок. Думала, он учит её быть лучше.
Убила ещё двоих. Аккуратнее. Умнее. Тех, кто, по её мнению, угрожал их связи.
И тогда Марк отправил её в клинику.
«Ты больна, Соланж. Тебе нужна помощь».
Три года. Три чертовых года в белых стенах, с лекарствами, которые делали её мысли вязкими, медленными.