Жан-Пьер Легран выглядел плохо.
Нет — не плохо. Он выглядел, как человек, который только что узнал, что неизлечимо болен, и пытается скрыть это за профессиональной маской.
Его обычно безупречный костюм — итальянская шерсть, тёмно-синий, консервативный — был помят. Не катастрофично, но заметно. Рубашка расстёгнута у горла. Галстук ослаблен. Лицо имело нездоровый, сероватый оттенок, как у воска.
Он нервно теребил в руках дорогой кожаный портфель — Hermès, чёрный, со следами износа на углах. Руки дрожали. Едва заметно, но Оливия, обученная годами аукционов замечать малейшие признаки нервозности в клиентах, это уловила.
— Оливия, — начал он без предисловий, едва она закрыла за собой дверь. Даже не встал. Даже не попытался изобразить светскую вежливость. — У нас огромные проблемы.
Она села напротив, выпрямив спину. Поза из учебника по ведению переговоров: спина прямая, руки на столе, взгляд прямой. Я контролирую ситуацию. Я не боюсь.
(Ложь. Она боялась. Холод уже пополз по позвоночнику.)
— Жан-Пьер, — её голос был спокойным, почти мягким. — У меня нет проблем. Я закрыла все счета, связанные с Этьеном, ещё в прошлом году. Мои финансы чисты. Мой аудитор это подтвердит.
Легран покачал головой. Его взгляд бегал по сторонам — к двери, к окну, обратно к ней — как у загнанного животного, ищущего выход.
— Ты не понимаешь. — Голос сел, стал хриплым. — Речь не о банках. Речь не о налоговой. Речь о долге Этьена... перед другими людьми. Очень серьёзными людьми. Такими, к которым не приходят с повестками. К которым приходят с плоскогубцами.
Он открыл портфель дрожащими пальцами. Достал папку. Положил на стол между ними.
— Он использовал твою галерею в качестве залога. Существуют документы. С твоей подпись, разумеется поддельной — Этьен всегда был талантлив в подделках, ирония для человека, торгующего искусством — но... им всё равно. Им плевать на юридические нюансы.
Воздух в комнате вдруг показался разреженным, как на большой высоте. Оливия услышала, как кровь стучит в ушах — ритмичный, тяжёлый бой барабана, заглушающий всё остальное.
Её взгляд непроизвольно сфокусировался на крошечной трещине на полированной поверхности стола — она никогда раньше её не замечала, но теперь эта трещина казалась ей разломом, готовым поглотить всю её жизнь. Тектонический сдвиг в миниатюре.
— Что за долг? — Голос не дрогнул. Удивительно. — Сколько?
Легран облизнул пересохшие губы. Достал платок, вытер лоб.
И назвал сумму.
Сумму, от которой у Оливии потемнело в глазах. Сумму, способную не просто уничтожить галерею — она могла похоронить её саму под обломками. Финансовая гильотина.
— Этого не может быть, — прошептала она. Шёпот прозвучал громче крика в тишине переговорной. — Это... это абсурд. Это больше, чем стоит галерея. Больше, чем всё, что у меня есть.
— Это реальность, — отрезал Легран. Он больше не смотрел ей в глаза. — И они уже здесь. Они ждут. Человек, который пришёл за долгом... он хочет говорить с тобой. Лично. Сейчас.
В этот момент мир Оливии — такой стабильный, предсказуемый, выстроенный ею с нуля после смерти отца — треснул.
Трещина была тонкой, как линия на фарфоре после удара. Но Оливия знала: такие трещины не зарастают. Они только расширяются, пока всё не рассыплется на осколки.
Сквозь трещину подуло ледяным сквозняком, несущим с собой запах опасности.
И что-то ещё. Узнаваемое.
Озон перед грозой.
Она встала. Ноги казались ватными, не совсем своими — как после длительного перелёта, когда тело ещё не поняло, что приземлилось.
— Где он?
— Внизу. — Легран не поднимал глаз. Смотрел на свои руки, на дрожь в пальцах, которую уже не пытался скрыть. — В главном зале. Он сказал, что хочет насладиться искусством, пока ждёт.
Насладиться искусством.
Слова прозвучали как издёвка. Как будто кто-то переводил на язык вежливости то, что на самом деле означало: я пришёл забрать то, что мне причитается, и мне плевать, как долго ты будешь собирать осколки.
Когда Оливия спустилась по винтовой лестнице в залитый светом главный зал, мир приобрёл странную, гипер-реальную чёткость.