Марк обнял её — резко, почти грубо, как будто боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку.
— Я не хочу потерять тебя, — прошептал он в её волосы. — Ни одним из способов. Ни смертью. Ни превращением в неё. Ни бегством. Я хочу, чтобы ты осталась собой. Сильной. Целой. Но со мной.
Это не было признанием в любви. Это было признанием в одержимости. В том, что его эксперимент перестал быть экспериментом и стал чем-то личным, неконтролируемым. Он не «любил» её в том смысле, в каком об этом пишут в романах. Он был заворожён ею. Она была его идеальным творением, которое он боялся сломать, как предыдущее.
И самое страшное — Оливия чувствовала то же самое. Это не была любовь. Это была тёмная, токсичная связь двух людей, которые нашли в друг друге отражение собственной тьмы. И это было опаснее любви. Потому что от любви можно отказаться. А от части себя — нет.
Они целовались медленно, глубоко, как будто запечатывая договор, написанный не чернилами, а кровью. Когда губы разомкнулись, Марк прижался лбом к её лбу.
— Оставайся со мной сегодня, — не попросил, приказал, хотя в голосе была почти мольба. — Мне нужно знать, что ты рядом. Что ты в безопасности. Что ты реальна.
— Я останусь, — ответила Оливия, потому что у неё не было выбора. Не потому что он не отпускал. А потому что она сама не хотела уходить.
Они легли в кровать, полностью одетые, просто держась друг за друга в темноте. Это было странно — лежать рядом с человеком, который похитил тебя, угрожал твоей жизни, манипулировал каждым твоим шагом. И чувствовать себя в безопасности.
Марк заснул первым — редкость, он почти никогда не засыпал раньше неё. Но сегодня усталость и виски сделали своё дело. Его дыхание выровнялось, стало глубоким, ровным.
Оливия лежала без сна долго. Смотрела на его лицо в лунном свете — на шрамы, на линии напряжения даже во сне, на то, как дёргается веко, когда снятся кошмары. Видела царапины, которые оставила Соланж.
Это могу быть я. Через месяц, через год. Безумная. Одержимая. Убивающая за право быть рядом с ним.
Или я сильнее?
Ответа не было. Только вопросы, размножающиеся в темноте, как вирус.
Оливия положила руку на грудь Марка, почувствовала, как бьётся сердце — ровно, медленно, безжалостно.
Я не стану Соланж, — пообещала она себе беззвучно. — Я найду другой путь. Свой путь. Где я не жертва и не палач. Где я просто... я.
Или умру, пытаясь.
Но эта мысль не пугала. Потому что впервые в жизни она чувствовала, что живёт по-настоящему. На грани между разрушением и созиданием. Между тьмой и светом. Между жизнью и смертью.
И это было пугающе.
И опьяняюще.
И она не хотела, чтобы это заканчивалось.
Даже ценой всего.
Глава 8. Ломать красиво
Следующие три дня прошли в странной, напряжённой нормальности.
Марк не проводил больше «уроков». Не давил. Не ломал. Как будто встреча с Соланж напомнила ему о цене его экспериментов, и он отступил, дав Оливии пространство для дыхания.
Они завтракали вместе. Обедали. Ужинали. Разговаривали об искусстве, о книгах, о философии. Почти как нормальная пара.
Почти.
Потому что охрана патрулировала периметр круглосуточно. Потому что камеры фиксировали каждое движение за пределами дома. Потому что каждый шорох заставлял Марка напрягаться, рука непроизвольно тянулась к телефону.
И потому что каждую ночь Оливия спала в его постели. Не в своей комнате — в его. Рядом с ним. Иногда держась за руки. Иногда просто чувствуя тепло его тела в темноте.
Они не занимались сексом. Это была странная, напряжённая близость без физической разрядки. Как будто оба понимали: если они переступят эту черту, всё изменится необратимо. Последняя граница падёт.
И оба боялись этого. И оба хотели.
На четвёртую ночь после появления Соланж Оливия не могла заснуть.
Она лежала на спине, глядя в потолок, слушая ровное дыхание Марка рядом. Он спал на животе, лицом к ней, одна рука лежала между ними на простыне — как приглашение, как всегда.
Лунный свет падал через окно, рисуя серебряные полосы на его обнаженной спине. Он спал без футболки — жара, июль, даже ночью температура не опускалась ниже двадцати пяти градусов.