Оливия смотрела на карту шрамов на его коже. Каждый рассказывал историю. Историю выживания. Борьбы. Боли, которая превратилась в силу.
Её пальцы зачесались коснуться. Проследить линию длинного шрама через лопатку. Почувствовать текстуру кожи, тепло, жизнь под поверхностью.
Не делай этого. Если коснёшься, не остановишься.
Но рука двигалась сама, помимо воли.
Кончики пальцев коснулись его плеча. Легко, как дыхание бабочки. Скользнули по коже к лопатке, нашли шрам, проследили его изгиб.
Под её пальцами тело Марка напряглось. Дыхание сбилось. Но он не пошевелился. Не открыл глаза.
Притворялся спящим.
Или давал ей пространство для выбора.
Оливия провела ладонью по его спине. Вниз, к пояснице. Почувствовала, как мышцы перекатываются под кожей. Как его дыхание становится глубже, напряжённее.
Она наклонилась, положила губы на его плечо. Поцеловала старый шрам. Затем другой. Целовала карту его боли, как будто могла излечить прошлое прикосновениями.
Марк застонал тихо. Повернулся на бок, лицом к ней. Открыл глаза.
В них горел огонь.
— Оливия, — голос был хриплым, предупреждающим. — Если ты не остановишься сейчас, я не остановлюсь потом. Здесь. В этой точке. Ты выбираешь финал.
Она встретила его взгляд. Не отступила. Страха не было. Только темное, густое, как смола, желание узнать, что там — за гранью. — Я не хочу, чтобы ты останавливался. Я хочу увидеть, как ты ломаешь.
Секунда тишины. Заряженная. Взрывоопасная. Он смотрел на нее, и в его глазах Оливия увидела не просто похоть. Она увидела признание. Узнавание. Он увидел монстра в ней, того самого, которого искал. Затем он двинулся.
Марк перекатился, накрыл её своим телом. Его вес был не просто приятным — он был финальным. Как печать на документе о передаче прав собственности. Он поймал её запястья, прижал над головой одной рукой — жест доминирования, владения. Кожа о кожу, сила против бессилия, которое она выбрала сама. — Ты уверена? — прошептал он, лицо в сантиметре от её лица. Его дыхание пахло сном, им самим — мускусным, мужским, опасным. — Потому что если мы это сделаем, пути назад не будет. Ты станешь моей. Полностью. Во всех смыслах.
Его свободная рука скользнула под его футболку, которую она носила как ночную рубашку. Прохладные пальцы на горячей коже живота заставили ее выгнуться. Коснулась её бедра, поднялась выше, к талии, к рёбрам. Остановилась под грудью. Сердце колотилось под его ладонью, как пойманная птица. — Я не буду нежным, — продолжал он, голос стал темнее. Как бархат, скрывающий сталь. — Не буду делать вид, что это любовь. Это будет обладание. Я возьму тебя так, как хочу. И ты позволишь. Потому что часть тебя хочет этого. Хочет быть взятой. Хочет капитулировать . Хочет увидеть, как красиво она умеет ломаться.
Его большой палец провёл под грудью, дразнящий, обещающий.
— Скажи мне остановиться. Сейчас. Это последний шанс.
Оливия смотрела на него. На зелёные глаза, горящие желанием и чем-то ещё — вопросом, проверкой, последней возможностью отступить.
Она могла сказать «нет». Могла остановить это. Сохранить последнюю границу между ними.
Вместо этого она подняла голову и поцеловала его.
Яростно. Требовательно. Отдавая себя добровольно.
Марк застонал в её рот. Его контроль сорвался. На долю секунды он был просто мужчиной, поглощенным желанием. А потом хищник вернулся. Он разорвал футболку на ней. Буквально разорвал — ткань не выдержала резкого рывка. Звук рвущегося хлопка был оглушительным в тишине. Обрывки ткани упали на простыни, как флаги капитулировавшей армии. Оливия ахнула, но протеста не было. Только возбуждение, острое, как лезвие ножа . Ее грудь вздымалась в лунном свете, соски напряглись, ожидая его рта, его зубов.
Его рот опустился на её шею. Целовал, кусал, сосал кожу — оставляя метки, следы владения. Она чувствовала каждый укус, каждый засос не как боль, а как клеймо. Право собственности, выжженное на ее коже. Больно. Хорошо. Правильно каким-то извращённым образом . — Моя, — рычал он между поцелуями. Глухо, собственнически, как зверь над своей добычей. — Ты моя. Скажи это. — Твоя, — выдохнула она, выгибаясь под ним. Слово было не капитуляцией. Оно было ключом, открывающим последнюю дверь.