— Хорошая девочка. Похвала прозвучала как оскорбление и одобрение одновременно. И Оливия почувствовала, как румянец стыда и возбуждения заливает ее щеки, шею, грудь. Что-то внутри неё откликнулось на это. Тёмная часть, которая наслаждалась покорностью. Которая хотела быть хорошей для него . Которая всегда была там, спрятанная под слоями независимости, но теперь вырвавшаяся на свободу под его безжалостными руками. Боже, что со мной не так? Или что со мной так?
— Пожалуйста... трахни меня, — прошептала она. Слова были пеплом во рту. Унизительные. Освобождающие.— Громче. Я не расслышал. Он наслаждался этим. Каждой секундой ее падения. — Трахни меня, — повторила она громче, открывая глаза, встречая его взгляд. В ее глазах не было стыда. Только вызов. Готовность. — Пожалуйста. Его улыбка была торжествующей. Тёмной. Улыбкой дьявола, только что заключившего сделку на душу. — Как скажешь.
Он встал с кровати. Оливия смотрела, как он стягивает спортивные штаны. Его член был твёрдым, впечатляющим в лунном свете.
Марк вернулся на кровать, но не накрыл её сразу. Вместо этого он взял её за бёдра, развернул на живот.
— На колени, — скомандовал он.
Оливия повиновалась. Встала на четвереньки, чувствуя себя невероятно уязвимой в этой позиции. Он видел всё. Владел всем.
Его руки легли на её бёдра. Сжали. Притянули её назад, к себе.
— Помнишь, что я говорил? — прошептал он, наклоняясь, его грудь прижалась к её спине. — Это будет обладание. Не любовь.
Головка его члена прижалась к её входу. Дразнила. Не входила.
— Но я хочу, чтобы ты запомнила, — продолжал он, — что это твой выбор. Ты могла остановить. Ты выбрала это.
И он толкнулся вперёд. Одним жёстким движением. До упора.
Оливия закричала — от шока, от растяжения, от переполненности. Он был большим, заполнял полностью, не оставляя пространства для чего-то ещё.
— Чёрт, — застонал Марк, замирая. Его голос был низким, полным почти благоговейного изумления. — Ты такая узкая. Такая идеальная. Как будто создана для меня. Чтобы я тебя заполнил. Сломал.
Он не дал ей времени адаптироваться. Начал двигаться. Жёстко. Глубоко. Каждый толчок был утверждением владения, заявлением права собственности.
Оливия вцепилась в простыни. Звуки вырывались из неё помимо воли — стоны, всхлипы, ругательства. Это было слишком много. Слишком интенсивно. Слишком хорошо.
Его рука скользнула в её волосы. Схватила, притянула назад, изгибая её спину, открывая шею.
— Смотри на меня, — приказал он. Она повернула голову. Их взгляды встретились. В его глазах был огонь, голод, одержимость. Он хотел видеть, как она ломается под ним. Хотел запечатлеть этот момент в своей памяти.
— Кому ты принадлежишь? — спросил он, не переставая двигаться. Его член терся о самую чувствительную точку внутри нее, выбивая стоны.
— Тебе, — задыхалась она.
— Кто владеет этим телом?
— Ты.
— Кто решает, когда ты кончишь?
— Ты.
— Хорошая девочка.
Его свободная рука скользнула между её ног, нашла клитор. Провёл по нему раз, дразняще.
— Попроси разрешения, — прошептал он. — Когда будешь близко, попроси разрешения кончить.
Это было не просто унизительно. Это было... стирание. Стирание Оливии Дюран, владелицы галереи, сильной женщины, той, кто принимал решения. Он превращал ее в функцию. В тело. В чистый, дистиллированный инстинкт, который должен просить о базовом праве на удовольствие.
И Оливия, задыхаясь на краю пропасти, не просто кивнула. Она приняла это. Приняла, как принимают причастие. Темное, грязное причастие к его религии власти.
Он довел ее до грани, а потом заставил замереть. Пытка была почти физической — как держать на кончиках пальцев бесценную вазу над мраморным полом. Секунда — и она разобьется.
— Не могу... — Это был уже не всхлип, а хрип животного.
Он трахал её безжалостно. Менял угол, скорость, глубину. Искал, что заставит её кричать громче. Учился её телу, как музыкант учится инструменту.
И она ломалась. Каждый толчок разбивал ещё один кусочек её сопротивления. Каждое прикосновение к клитору приближало к краю.