Каждая деталь была острее, ярче, как будто кто-то выкрутил контрастность на максимум.
Пыль в луче света.
Трещина на раме Миро — она знала о ней, планировала реставрацию, но сейчас трещина выглядела как пророчество.
Тиканье старинных часов — громкое, навязчивое, отсчитывающее секунды до чего-то неотвратимого.
И он.
Он стоял спиной к ней, перед самой дорогой скульптурой её коллекции — той самой «Эхо». Высокий (метр восемьдесят, не меньше), в идеально сшитом тёмном костюме, который не мог скрыть хищной мощи его тела. Плечи широкие, линия спины прямая, но не жёсткая — гибкость под дисциплиной, как у фехтовальщика. Или убийцы.
Руки были сложены за спиной. Левая кисть обхватывала правое запястье — жест контроля, самообладания. Или сдерживаемого насилия.
Солнечный свет ловился в его волосах — тёмные, почти чёрные, коротко стриженные на затылке, чуть длиннее наверху. Ни одной седины. Возраст было трудно определить — тридцать пять? Сорок? У таких мужчин возраст измеряется не годами, а количеством пройденных войн.
Он медленно повернулся.
И все надежды Оливии, что это будет кто-то другой, рассыпались в пыль.
Незнакомец с вернисажа.
Тот, что говорил об её отце.
Тот, что превратил её триумф в пепел тремя фразами.
— Мадам Дюран. — Его голос был низким, бархатным, но с металлическими нотками, как у виолончели со стальными струнами. — Какая ирония судьбы. Скульптура называется «Эхо». Очень подходит к нашей ситуации, не находите?
Он сделал шаг к ней. Один. Размеренный. Звук подошв по мраморному полу — чёткий, как удар метронома.
— Долги вашего бывшего мужа стали эхом, которое наконец вас настигло. Эхо имеет свойство возвращаться, мадам Дюран. Иногда — тише оригинала. Иногда — громче. А иногда оно возвращается с такой силой, что сносит всё на своём пути.
Он сделал ещё шаг.
Оливия инстинктивно отступила — древний рефлекс жертвы перед хищником — и тут же возненавидела себя за эту слабость.
Но остановиться не могла.
Он продолжал двигаться, медленно, неспешно, сокращая расстояние с точностью машины. Её спина упёрлась в стену. Холодный мрамор обжёг через тонкую ткань блузы.
Западня.
Её сердце колотилось о рёбра, как птица о прутья клетки. Металлический привкус страха на языке. Холод в животе.
Она чувствовала его ауру — ауру абсолютного хищника, который привык получать всё, что пожелает. Который не знает слова "нет". Который создан для того, чтобы ломать, подчинять, владеть.
— Я не буду платить за него, — её голос дрогнул на первом слове, но она заставила себя смотреть ему прямо в глаза. Зелёные. Холодные. Красивые, как отполированный малахит, и такие же жёсткие. — Это его долг. Не мой. Юридически я не несу ответственности.
— О, я и не прошу денег, — на его губах появилась лёгкая, почти издевательская усмешка. Не улыбка — насмешка. — Деньги — это скучно. Преходяще. Бумага с цифрами. Цифры можно напечатать снова.
Он сделал ещё один шаг — последний — и теперь стоял так близко, что Оливия могла сосчитать ресницы в его глазах.
Близко. Слишком близко для незнакомца.
Достаточно близко, чтобы она уловила его запах. Свежий, дорогой парфюм — Tom Ford, может быть, Oud Wood — кожа куртки, в которую он, вероятно, был одет утром, и что-то ещё. Металл. Порох? Нет, не порох. Что-то более тонкое. Озон. Электричество перед грозой.
— Я пришёл за залогом, — произнёс он почти шёпотом, глядя на неё сверху вниз.
И в этом "сверху вниз" было столько обещаний. Угроз. Предвкушения.
Пауза растянулась. Он наслаждался моментом, как гурман — первым глотком редкого вина. Смаковал её страх.
— Вы, — выдохнул он наконец. — Залог — это вы, Оливия Дюран. Дочь Жака Дюрана. Его самое ценное творение. Его идеальная наследница. Единственное, что он любил больше денег.
Он протянул руку — медленно, давая ей время увидеть, осознать — и провёл кончиком пальца по хромированной поверхности скульптуры рядом с её головой.
Звук — тихий скрип кожи по металлу — прозвучал непристойно громко в тишине зала.
— Ваш отец забрал у меня человека, который был мне дороже жизни. — Голос стал тише, интимнее, опаснее. — Энцо Моретти. Мой учитель. Мой наставник. Единственный, кто видел во мне не мусор с марсельских улиц, а потенциал. Ваш отец разрушил его медленно, методично, используя закон как оружие. Превратил его из короля в нищего. Из гения в банкрота. И Энцо умер в нищете, в одиночестве, без гроша, сломленный.