Его пальцы всё ещё лежали на металле — рядом с её виском, на расстоянии сантиметров.
— И теперь я заберу у Жака Дюрана то, что он любил больше всего. — Взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, спустился к горлу, где бешено билась жилка. — Вас. Его безупречную принцессу. Его гордость. Его идеальное творение.
Его лицо было так близко, что Оливия чувствовала тепло его дыхания на своей коже. Мята. Кофе. Что-то ещё.
— Мой отец мертв, — выдавила она. Последняя попытка логики, закона, справедливости — тех вещей, в которые она всё ещё хотела верить. — Вы не можете отомстить мёртвому человеку.
— Я знаю, — в его голосе прозвучало сожаление. Искреннее. Почти человеческое. — Он умер слишком быстро. Слишком легко. Инфаркт — это милость, которую он не заслужил. Но его наследие...
Он наклонился ещё ближе. Его губы были в миллиметре от её уха. Шёпот обжёг, как прикосновение раскалённого металла:
— Его наследие живо. И я собираюсь разобрать его на части. Так же медленно и методично, как он разобрал жизнь моего учителя. Винтик за винтиком. Иллюзия за иллюзией. Пока не останется ничего, кроме голой, уродливой правды.
Глава 2. Французский гамбит
Первой реакцией был гнев.
Не горячий — Оливия Дюран не умела быть горячей, это было вульгарно — а холодный, арктический гнев женщины, чью вселенную пытаются перевернуть с ног на голову без её согласия.
— Вы сумасшедший, — выдохнула она.
Голос, обычно такой уверенный (голос, который продавал Ротко за миллионы, который убеждал инвесторов, который руководил двадцатью сотрудниками), стал хриплым, сорвался на последнем слоге.
— Я — не вещь. Не актив. Не то, что можно использовать как залог. Это не средневековье. Мы во Франции XXI века, а не в... в каком-то феодальном кошмаре. Я вызову полицию. У меня есть адвокаты. Очень хорошие адвокаты. Они—
— Можете, — он перебил её спокойно, мягко, как взрослый прерывает истерику ребёнка.
Он словно наблюдал за ней со стороны, изучал, как энтомолог изучает редкое насекомое, бьющееся о стекло банки. С интересом. Без жестокости, но и без сочувствия.
— И что вы им скажете? — Он отстранился, дав ей пространство — жест, который почему-то был хуже давления. — Что к вам пришёл человек, который утверждает, что ваш бывший муж должен ему сумму, равную... сколько там? Годовому бюджету небольшой африканской страны? Что у него есть документы с вашей поддельной подписью?
Он небрежно кивнул на портфель в руках бледного Леграна, который всё это время стоял у входа, прижавшись к стене, как тень, которая хочет исчезнуть.
— Они попросят доказательства. У меня они есть. Фотокопии. Оригиналы. Заключения экспертов о том, что подпись поддельная — о, да, я знаю, что это подделка, мадам Дюран, я не идиот. Но я также знаю, что пока эти документы будут проходить через суды, через проверки, через бесконечную бюрократическую машину... пройдут месяцы. Может, годы.
Он сделал паузу, давая словам осесть, впитаться.
— А у вас? — Голос стал почти сочувствующим. — У вас есть только слова. Ваша безупречная репутация. Ваше имя. И пока вы будете писать заявления, собирать справки, доказывать полиции, что вы жертва...
Он сделал ещё один, последний шаг, и теперь стоял так близко, что Оливия чувствовала тепло, исходящее от его тела. Он был как доменная печь, скрытая под дорогим кашемиром костюма. Сдерживаемое пламя.
— ...с вашей галереей может случиться несчастный случай. — Слова были мягкими, почти нежными, как колыбельная. Колыбельная о смерти. — Короткое замыкание. Очень старое здание, не так ли? XVII век. Деревянные балки. Проводка, которой полвека. Она так легко воспламеняется. Достаточно одной искры.
Его рука поднялась — Оливия дёрнулась, но он не прикоснулся к ней. Просто щёлкнул пальцами. Тихий, сухой звук.
Щелчок. Как спичка.
— А ваши хранилища... — он продолжал, не повышая голоса, но каждое слово било точно в цель, в самое сердце её страхов, как нож, который знает, где проходят артерии. — Они, конечно, застрахованы. Но пепел — плохая замена оригиналам, правда? Особенно когда это дело всей твоей жизни. Когда ты строила это двенадцать лет, с нуля, доказывая отцу, миру, себе самой, что ты способна на большее, чем быть украшением в доме богатого мужа.