Он знал.
Как он мог знать?
Эти слова — про отца, про доказательства, про страх быть недостаточно хорошей — она никому не говорила. Это были её личные демоны, спрятанные глубоко, в месте, куда она не пускала даже психотерапевта.
А он выудил их на свет, как опытный рыбак вытягивает рыбу, которая даже не знала, что на крючке.
Оливия вскинула подбородок — последний жест сопротивления, когда всё остальное уже потеряно. Гордость. Единственное, что у неё ещё оставалось.
— Чего вы хотите? — Голос звучал ровнее, чем она ожидала. Контроль возвращался. Понемногу. — Зачем я вам? Вам нужны деньги — я найду способ. Я продам всё, что у меня есть. Я возьму кредиты. Я—
— Тшшш. — Он прервал её этим звуком — не словом, а звуком, который издают, успокаивая испуганное животное или плачущего ребёнка.
И этот звук подействовал на её нервы сильнее, чем крик. Сильнее, чем угроза. Потому что в нём была нежность. Извращённая, патологическая нежность хищника к добыче.
— Я уже сказал. Деньги меня не интересуют. — Он отвернулся, прошёлся по залу, его пальцы скользили по рамам картин, по спинкам стульев, как будто он уже был хозяином этого места и оценивал своё имущество. — А то, чего я хочу...
Он остановился перед витриной с китайским фарфором династии Мин. Его отражение в стекле смотрело на неё — искажённое, множественное, как в разбитом зеркале.
— Я хочу увидеть, что скрывается под этим безупречным фасадом. — Голос стал задумчивым, почти философским. — Ваш отец строил империи из лжи и красивых слов. Он был мастером создания видимости. Он научил вас тому же — прятать истинную суть за идеальной формой. Галерея искусства. Как метафорично. Искусство — величайшая ложь из всех, не находите? Красота, созданная для того, чтобы скрыть уродство реальности.
Он повернулся, и его взгляд был как скальпель эксперта, ищущего скрытую трещину в статуе.
— Я хочу узнать: есть ли внутри дочери Жака Дюрана хоть что-то настоящее? Или вы такая же пустая и блестящая, как эта скульптура? — Он кивнул на «Эхо». — Красивая клетка, в которой нет ничего, кроме отражений.
Он подошёл к скульптуре. Медленно, почти ритуально, протянул руку и кончиком пальца провёл по хромированной поверхности.
На металле остался отпечаток. Идеальный, чёткий, видимый под определённым углом света.
Метка.
Заявление о собственности.
— Шахматы. — Он не смотрел на неё, глядя на свой отпечаток на металле. — Вы играете?
Странный вопрос. Сюрреалистичный посреди кошмара.
— Мой отец учил меня, — ответила Оливия осторожно, не понимая, куда он ведёт разговор.
— Конечно, учил. — Слабая усмешка. — Жак был неплохим игроком. Он понимал стратегию. Открытие, миттельшпиль, эндшпиль. Но у него был один фатальный недостаток.
Пауза.
— Он слишком любил свою королеву. Всегда пытался её защитить. Выстраивал всю стратегию вокруг её безопасности. И это делало его предсказуемым. В шахматах, как и в жизни, нельзя ставить одну фигуру выше цели.
Он наконец повернулся к ней. В его глазах появилось что-то новое. Азарт. Предвкушение охоты.
— То, что я вам предлагаю, называется «Французский гамбит». Классический шахматный дебют. Знаете его суть? Вы жертвуете пешкой в начале игры, чтобы получить преимущество в позиции. Кажется, что вы проигрываете. Но на самом деле — вы создаёте ловушку.
Он подошёл вплотную. Настолько близко, что она видела золотые крапинки в зелени его глаз, темную родинку над резким изломом правой брови — единственную точку покоя на этом лице, полном напряжения, — и еле заметную щетину на чёткой линии челюсти.
— Я жертвую малым — возможностью получить деньги немедленно — ради главной фигуры на доске. — Пауза. Его взгляд опустился на её губы, задержался там, поднялся обратно. — Ради вас.
Месье Легран, всё это время стоявший у входа как забытая статуя, кашлянул. Тихо, осторожно, как человек, который боится привлечь внимание, но должен.
Незнакомец бросил на него мимолётный взгляд — холодный, оценивающий, как на вещь, которая временно полезна, но легко заменима.