Легран съёжился, стал ещё меньше.
— У тебя есть выбор, — сказал незнакомец, снова обращаясь к Оливии. Его тон стал деловым, лишённым всякой игры. Холодным, как контракт на убийство. — Прямо сейчас ты выходишь из этой галереи со мной. Добровольно. Ты оставляешь телефон, ключи, всё. Ты становишься моей... гостьей. На неопределённый срок. Пока я не решу, что долг уплачен. Пока я не пойму, кто ты на самом деле под этой идеально отполированной поверхностью.
Он сделал паузу, давая словам осесть. Когда продолжил, голос стал тише, но каждое слово было чётким, как удар молотка по наковальне:
— Либо ты отказываешься. И я ухожу. Прямо сейчас. Без угроз, без сцен. Просто ухожу.
Облегчение начало было подниматься в груди Оливии — может быть, это действительно просто психопат, может быть, если отказаться, он—
— А завтра утром, — продолжил он, и облегчение захлебнулось, утонуло, — ты прочитаешь в новостях о трагическом пожаре в историческом центре Монпелье. Галерея «L'Art et L'Âme» сгорела дотла. Причина — короткое замыкание в старой проводке. Никаких улик. Никаких подозрений. Просто несчастный случай, который уничтожит всё, что ты строила двенадцать лет.
Его глаза не мигали. Не было в них ни злорадства, ни садизма. Только констатация факта.
— А через неделю ты узнаешь, что твоя ассистентка, милая Мари — двадцать три года, мечтает получить степень магистра по истории искусств, живёт одна в квартире на rue de la Loge, каждый вторник ходит на йогу — стала жертвой несчастного случая. Грабитель в тёмном переулке. Удар ножом. Полиция ничего не найдёт. Камеры в том районе, как ты знаешь, не работают уже полгода, муниципалитет всё обещает починить.
Он не угрожал.
Он просто информировал. Как метеоролог сообщает о надвигающемся урагане. Без эмоций. Без выбора.
— И ты будешь знать. — Его голос понизился до шёпота, но этот шёпот был громче крика. — Будешь знать каждую секунду оставшейся жизни, что это произошло, потому что ты отказалась. Потому что твоя гордость была важнее, чем жизнь двадцатитрёхлетней девушки, которая просто хотела работать в красивом месте и изучать искусство.
Оливия посмотрела мимо него, на свои картины. На Миро — абстрактные формы, яркие цвета, детская радость. На Джакометти — вытянутые фигуры, застывшие в вечном одиночестве. На игру света в зале, который она спроектировала сама, наняв лучшего архитектора из Лиона.
Она видела лица своих сотрудников в памяти. Мари с её вечным энтузиазмом и кофейными пятнами на блузках. Старый Жюль, смотритель, который работал здесь ещё при предыдущем владельце. Катрин из бухгалтерии с фотографиями троих детей на рабочем столе.
Она вспоминала волнение перед каждым вернисажем. Запах свежей краски. Момент, когда картину вешают на стену и она находит своё место, правильный свет, правильный угол.
Это было её сердце, вынесенное наружу. Её доказательство, что она не отец. Что можно создавать, а не только разрушать.
И он держал в руках зажигалку. Готовясь поджечь всё это. Спокойно. Методично. Без злости — что было хуже, чем любая ярость.
Она знала, что проиграла.
Битва закончилась, не успев начаться. Шахматная партия, где у неё не было фигур, только король, окружённый со всех сторон.
Мат в один ход.
Её плечи опустились в едва заметном жесте — не капитуляция, ещё нет, но признание реальности. Принятие того, что выбора никогда и не было.
— Хорошо, — произнесла она.
Голос был чужим, безжизненным, как у актрисы, которая забыла текст и просто произносит слова, написанные кем-то другим.
— Хорошо, — повторила она, чтобы убедить себя, что это реально, что она действительно это говорит.
Он улыбнулся.
На этот раз по-настоящему. Не усмешка, не издёвка — настоящая улыбка. И она была прекрасна и ужасна одновременно, как закат перед ураганом.
Улыбка хищника, который загнал добычу именно туда, куда планировал.
Улыбка игрока, который только что поставил мат в дебюте, когда противник ещё надеялся на игру.
Улыбка человека, который знал, что она согласится. Который просчитал каждый её шаг ещё до встречи.