Не стало Васьки-тракториста, весельчака и любителя выпить, правда, и работник он был незаменимый в колхозе. Нет больше дружка-одногодки Максима, не стало Яши и Федора. Пусто в доме у тетки Прасковьи, нет протоптанной дорожки к ее покосившемуся забору. Она тихонько потухла, получив в один день похоронки на всех сыновей. И в каждом дворе слышал Иван один и тот же вопрос – нет ли вестей от Володьки, Матвейки, Илюши… Как ответить, ведь разбросало всех по фронтам и родам войск, нет же такого, чтобы село в одном полку служило. Тогда бы другое дело.
Умолка хромка, грустно повиснув на плече. Грустно молчали и серые избы Александровки. Иван, проходя мимо последнего дома, заметил старуху Глафиру Антипову. Она стояла у плетня, облокотившись на клюку, и смотрела из-под черного платка на храм вдали. Церковь закрыли давно – Иван еще младенцем был. Но здание, новое и крепкое, стоящее высоко, оставили - речка Сурена, если разольется, не достанет фундамента мутными водами. Отличное зернохранилище – лучше и не придумать. Иван от роду был безбожник, но при виде обессиленной бабки Глафиры, ее трясущейся руки, неловко сжатых в щепотке для крестного знамения пальцах, ему на миг тоже захотелось обернуться к храму и помолиться, помянуть всех, с кем дружил, кого, как знал теперь, потерял навеки.
Деревня Ивановка – его родная, отдаленная от больших дорог, была уже близко. Солдату захотелось спуститься и пройти не старой дорожкой вдоль березок, а бережком речки Сурены. Тут он знал каждый изгиб, каждый омуток, улыбался раскидистым старым ветлам, вытянувшим к небу кривые разлапистые ветви. И он здоровался с речкой, что давно освободилась ото льда, шумно текла молодыми бурными водами. Иван кланялся высоким буграм курганов. Здесь он рыбачил с самого детства, и часто ивановские не могли поделить удачных для ловли мест с александровскими ребятами, порой доходило до драк. Но больше, конечно, дружили, и, сидя вечерами, вытягивали на удочки-палки ярко-зеленых окуней, делились мечтами. Матвейка и Яша хотели стать путешественниками, увидеть весь свет, а больше всего – попасть на самый крайний север, покорить льды. Федя мечтал о подзорной трубе, и, лежа в стогу сена, глядя на бескрайнее небо, говорил о том, что уедет в город и выучится на астронома. Ему же, Ивану, хотелось быть похожим на учителя истории, что приехал к ним из Тамбова. Тот рассказывал, что курганы на их земле хранят великие тайны о прошлом, будто жили здесь давным-давно кочевые племена скифов, и они хоронили своих лучших воинов в таких вот насыпях. Старики же говорили другое, будто оставлены курганы разбойниками, может даже, самим Стенькой Разиным, и в глубине – несметные сокровища. Только добраться до них трудно, простой лопатой да киркой не возьмешь – так глубоко. И чем сильнее будешь рыть, тем дальше уйдут клады в землю, потому что прокляты. А Иван знал, что откроет миру их тайну, уйдут в прошлое небылицы, и будут серебряные да золотые украшения, упряжки да мечи храниться в музее, а под ними надпись, кто их нашел…
Не стало ребят, не вышли из них звездочеты да покорители севера, всех забрала война. И не быть теперь ему, Ивану, кладокопателем. Раз даровано вернуться целым, значит, в долгу он перед теми, кто погиб, и будет пахать землю за десятерых. За Матвейку, Егорку, Яшку, за всех остальных. А вот сынишка его, Мишутка, встречи с которым он так ждал, вот он-то подрастет и поедет в город учиться на мастера по рытью курганов. Как такая профессия называется, он не знал. К тому времени и жизнь хорошая, сытая настанет. Всё это будет обязательно. Всё дети сделают, всего добьются.
Видя бобровые хатки и плотинки, которые не смогло размыть половодье, он думал, что возвращается домой навсегда, идет с самой последней войны. В этих растоптанных сапогах он брал Берлин, задушил там самое главное зло на земле. Теперь фашизма нет, и все люди получили такой урок, что никогда больше не возьмутся за оружие, не пойдут в чужие края грабить и убивать. Теперь только мир, и русский, и немец поумневший уйдут в родные деревушки, разбредутся и будут жить спокойно, растить детей и сеять хлеб. Станут сидеть у окошек и помнить, как все было, деток по-новому учить, чтобы не повторилось.
Он поднялся вверх по косогору. Первый дом в деревне был не его, соседский, с большим садом, заложенным еще в барские времена. Вот бы дождаться лета, а еще лучше – сентября, откусить от желтого кругляша яблока-антоновки, вдохнуть кислый аромат. Всё это будет. Второй дом в деревне – как раз его. Он жил с родителями, был единственным сыном. Женился до войны, Машенька его – из Александровки. Крепко они подружились, долгие вечера проводили в этом самом саду, и хмель их встреч быстро привел к свадьбе. Отец тогда ругал его, восемнадцатилетнего, глупого и неокрепшего, с девкой так поспешившего, но справил свадьбу и виду не подал. Потом говорил матери: может, то и к добру, не будет больше по гулянкам бегать, за ум возьмется. Да он и взялся, радовался, хотел работать, ждал сына, но случилась война. Ушел он этой же дорогой, поцеловал жену, положив ладонь на окрепший большой живот. И хотя Победа прогремела в мае прошлого года, служба не сразу отпустила, дошел домой только теперь, весной сорок шестого года.