Иван долго стоял, замерев перед домом. Вот он, родной пятистенок с плохенькой крышей, надо будет ее перекрыть, когда совсем потеплеет. Вот и калина у окна, мамина любимица. В мае и осенью она особенно красива, когда украшена то пушистыми белыми шапками, то алыми, видными издалека ягодами. Сейчас она такая голенькая, невзрачная, и бусинки лишь торчат на ветках – поклевали за зиму птицы. Но тянуло подойти, потрогать на ветках замершие капельки льда, взять в рот буро-темную, с вялой кожицей ягоду, ощутить во рту горький, но с особой пьянящей сладостью сок. Но боялся он шевельнуться, словно оробел перед домом родным, а сердце билось все сильнее и сильнее. Что-то насторожило его. Казалось, там, в доме, не теплилась жизнь, окна выглядели пустыми. Дом словно притаился, стал молчалив, как уставший после ночной молитвы старик.
Но нет, всё это глупости, сказал себе Иван, и пошел вперед, оставляя за собой на талом снегу черные следы. Он надеялся, что постоит немного и перед дверью, переведет дух, соберется, прежде чем переступит порог. Слишком уж долго он этого ждал. Но стоило ему свернуть к калитке, как тишину взорвал лай. В доме появился новый сторож, старому Палкану перед войной было уже лет восемь, не пережил он, видимо, холодных военных зим. А этот, с белой всклокоченной шерстью, злой, рвал с привязи, и старая веревка натянулась так, что вот-вот могла с треском порваться. Иван, повидавший многое, не знал, справиться ли голыми руками с такой зверюгой.
- Эй, шельма, чего ты взбелинился?! – из сенцев со скрипом отварилась дверь, показалась голова старика в рваной мохнатой шапке. Иван не узнал его – ни внешне, ни по голосу. А вдруг что-то случилось, и живут тут теперь чужие люди? Не может быть такого, не может.
Старик заметил солдата, побрел к нему на неуверенных ногах, и замер:
- Сынок! Ма, - он не дотянул, подкосился, упав на колено. – Мать, сынок то возвернулся! Беги!
Это был отец, но каждый год войны состарил его на десятилетие. Иван бросил на крепкий наст вещь-мешок и гармошку, побежал и обнял отца, прижимая к себе.
На выкрик из дома выпорхнула мать – вытянутая, как березка, она тянула длинные руки, и солдат целовал ее сухие шершавые пальцы.
Следом показалась Машенька.
Он ждал увидеть ту девочку, худощавую, миленькую, какой она провожала его всю дорогу летом сорок первого. Но перед ним была крепкая женщина, и взгляд ее показался усталым, но в покрасневших глазах горел особый свет. Нет больше Машеньки, с которой он миловался в саду. Жена замерла, не в силах двинуться, непослушные локоны упали на лицо. И она не узнавала его, глядя на пепел седины, торчащей из-под пилотки, на шрам от щеки до виска.
Но солдат любил ее, новую, повзрослевшей крепкой любовью. Они не находили сил, чтобы броситься друг к другу. Маша лишь прижалась к его груди, и слеза покатилась по медали.
Мать причитала, казалось, она вот-вот сорвется на крик:
- Мишенька, внучек, иди сюда, папка вернулся! Ну чего ты, глупенький, давай скорее! Отца родного спужался!
- Неча рыдать, пошли все за мной! – скомандовал старик. – А ты замолкни ж, шельма, ить я тебя враз! – он замахнулся на пса, который захлебывался от лая. Они отправились в дом, где пахло хлебом, теплом, капустой и мочеными яблоками.
Иван разомлел у печи. Кот тоже был новый, Иван не знал его, но, в отличие от уличного стража, пушистый зверек сразу расположился к молодому хозяину, запрыгнув на колени. Солдат впервые за последние дни наелся досыта. Сто грамм отцовского ядреного самогона играли в груди, словно он проглотил большой искрящийся теплый шар. Было хорошо, спокойно и тихо на сердце.
Сын Миша забрался на печку и посматривал на Ивана такими же черными, как у него, глазами-пуговками, почти не моргая. Иван закрыл глаза, но тут же опомнился, кот с визгом бросился под лавку. Солдат вскочил, вспомнив о чем-то, и, обув отцовские чуни, выбежал во двор.
На вещмешке и гармошке блестел иней, он поспешил принести их в тепло.
Хромка была холодная. Казалось, она горько обиделась на Ивана, что он, пронеся ее из таких дальних военных походов, у порога позабыл о ней, предал. Но даже гармонь понимала, почему так случилось, она тоже видела эту встречу и слезы, потому быстро оттаяла, согрелась у печи.