Иван улыбнулся, хитро прищурившись. Сын не сползал с печи.
«Папку забоялся, не признал? – думал он. – Так я тебя сейчас, родный, враз выманю!», - и, резко подхватив хромку, заиграл переливами. Глаза сына округлились, и он, позабыв про страх, засеменил ножками, неловко пытаясь спуститься. Потом замер, положив пальчик в рот, и смотрел на чудный коробочек с музыкой. Старик-отец, закурив самокрутку, пускал струйки дыма, присев на низкий табурет. В тени его было почти не видно.
Иван все играл и играл, одну фронтовую мелодию сменяла другая, звучали народные, любимые русские наигрыши. И дом замер, слушал, и с каждой нотой стены наполнялись жизнью, новыми смыслами, радостями и надеждами.
Пальцы гармониста остановились. Иван провел пятерней по густым, как у матери, волосам Мишутки. Тот улыбнулся и потянул ручки, с опаской нажимая то на одну, то на другую клавишу. Иван тянул меха, получалась пусть нескладная, но первая для Миши мелодия:
- Не робей, ты обязательно выучишься, будешь у нас первым гармонистом! Я уж тебе обещаю! – Иван стянул с плеч ремни, усадив сына на колени. И стал рассказывать – то ли ему, то ли родным, а может, самому себе:
- Получается, всю войну я прошагал, от первого до последнего дня. И знаешь, прозвища какая у меня на фронте была? Заговорённый! Ни одной царапины, разве что шрам этот, да ерунда и только. А вспомнить, где был, что видел – страшно. Сам иногда верил, что заговоренный я, - он посмотрел на мать, та тихо молилась в углу перед образами. Иван подумал, что знает, кто именно его заговорил. Кто молился день и ночь все годы. Маша тем временем убирала со стола, и он не без страсти посмотрел на ее ставшие широкими плечи, сильные руки, невольно перевел взгляд ниже.
- Так вот, будет время, обскажу про мои пути-дороги. Сынок, - он прижал Мишу, тот затих, и то поглядывал за огонь в печи, то переводил робкий взгляд на отца. Казалось, мальчик даже не дышал. – Появился у нас в роте боец, Славка Веселый, так мы его называли. Уж не знаю, или фамилия у него такая была, или прозвание просто. И была у него подруга-гармонь, радовал он нас вечерами. Особенно складные у него частушки получились, думаю, он сам их сочинял. Всё больше про Гитлера, я их все помню, а спеть не смогу, слова там хоть в точку, но больно посаромные. То, что было с нами – адом назвать нельзя, в аду и то, видать, холоднее. А он, гармонист, нас забавлял, как мог. Дураки говорят, что врага уважать надо, тогда поймешь, как его победить. Да только видеть надо, что тот враг делал на нашей земле. Славка научил нас зло смеяться над ним, над фашистом, чтобы страх навсегда заглушить. И мы могли смеяться, даже тогда, когда снаряды рвались, земля в окоп падала, и Славку Веселого вместе с его гармошкой землей присыпало. Мы даже смеяться научились, когда в атаку идти надо, хотя и поверить в то трудно. Ведь знаем, что смерть впереди, но так он про Гитлера правильно завернул, что сил не было. Животы тряслись. Гитлеру капут, и всё тут. Конечно, безумством каким-то это всё было, но частушка злая лучше спирта бодрила. Никого она, частушка русская, не сгубила на фронте, а вот спирт этот…
Иван развернул кисет, умело свернул «козью ножку», набил махорки щедро, толщиной в палец. Затянулся от печного жара:
- И однажды я Славку-то и спросил, откуда у него гармонь, велика ли наука выучиться играть. Уж очень мне интересно стало. И рассказал мне Веселый, что прежний хозяин хромки был настоящий музыкант, мастер, по нотам умел любую мелодию исполнить. Тот солдат его, Славку, и обучил, а потом… погиб он. И Славке его гармоника в наследство перешла…
Иван сбросил пепел в ладонь, долго молчал. Заметил, что Маша замерла в уголке, слушала.
- Я попросил Славку мне показать, что и как. Тот согласился. Вышло, оказывается, что никаких нот знать не надобно, все в хромке просто. Ее и придумали русские люди, чтоб любой, будь то городской, или деревенский, легко ею овладел. Немного объяснит Славка, покажет, а там уж сам понимай, учись, все просто. Вот, смотри, Мишутка, - и, по-прежнему держа сына на коленке, на другую он поставил гармонь. – Вот ряд, и еще ряд, всего двадцать пять на двадцать пять клавиш. Кажется, много и трудно, а ничего. С левыми-то смотри как получается. Вот здесь нажимаешь одну, другую, опять и снова, потом на две выше поднимаешься, и опять также. И идет рука сама. Поначалу то не очень получается, не вдруг, но запоминают пальцы, и думать не надо, знай наяривай быстрей да веселей. А вот если на этот рядок посередине перейти, так тут ж грустно получается. Левый рядок веселый, средний – грустный, запомнил?