Миша смеялся, все крепче жался к его груди. Старик снова набил трубку, и в сумерках было почти не различить его молчаливой беззубой улыбки.
- А на правых клавишах другая хитрость, видишь они как идут, пальчиками надо бегать, как змейка по травке ползет, вот так. Раз, раз, и раз, - Иван так увлекся обучением, что будто позабыл о своем рассказе. – Труднее всего потом, когда научишься, левую и правую руки вместе, чтобы и ритм отбивать, и мелодию наигрывать. Мне просто очень хотелось, вот я и смог. Славка моим успехам только радовался. И знаешь, Миша, нехорошая такая мысля у меня была, до сей поры горько и стыдно. Вечером лежишь в землянке, слушаешь, как Веселый наигрывает, а самому думается – вот бы мне его хромочку заиметь. Была б у меня гармошка, да как же тогда хорошо стало, она тоску разгоняет, когда невтерпеж становится, о доме печалишься. Стыдно мне до сих пор... Потому что погиб Славка Веселый, как герой погиб. Бой был, и немецкий «Тигр», танк такой здоровенный, через мост шел, а пустить его никак на нашу сторону нельзя было. И Славка взорвал тот «Тигр» и мост, бросившись со связкой гранат. Едва успел – речка узкая была совсем, как наша Сурена, он понял, что только так можно остановить. Эх, Славка, Славка…
Наступила тишина. Слышалось лишь бормотание матери у икон.
- Досталась мне Славина гармонь, только мало я тому радовался... Будто в чем и виноват перед ним. Но полюбилась мне хромочка. Чем дальше война, тем ближе наша победа, и на пути в Берлин встретил я многих гармонистов. Помогала сестра-гармошка нам на фронте, очень. И я у кого мог, у того и учился, и плясовые, и маршевые, и народные. А потом уж в Берлине помню, как ударили мы втроем «Яблочко», сидя на развалинах, я да парень из Житомира, да еще сибиряк один. Дружно так играли, солдаты вокруг нас собрались. Вот такой был май.
Иван помолчал.
- Такая она, хромка наша, вот что она видела. Всю войну прошла, как и я. И тоже у нее, вот тут, видишь, одна всего сильная царапина. Выстояла, и я ее тебе, сынок, принес. Будешь первым парнем на деревне, с гармонью-то. Да и я сам на ней еще сыграю, на свадьбе на твоей. Да, ты, парень, никак киваешь уже? А ну айда вместе на печку. Там тепло, жучки песни поют, Мишеньку баюкают.
Иван поставил гармонь на пол. Кот крутился рядом, несколько раз погладив черные клавиши пушистым хвостом.
Миша уснул, уткнувшись в живот отца носиком. Родители легли в дальнем углу, и уже слышался спокойный храп. Маша, вытерев руки о подол, плавно, так чтоб не скрипнула ни одна доска, подошла к печи. Провела ладонью по колючей щетине, Иван глубоко вздохнул.
- Не спишь, Ванечка? – тот промычал.
- А ты знаешь, я тебя очень ждала, а писем-то ведь считай не было. Про победу как сказали, думала, от тебя придет. А не было. Ты много писал?
- Да.
- А доходили-то они редко, я все сберегла, что были. И ждала я тебя… этой зимой. Знала, что войне-то конец, - она прижалась ближе. – А мне сон был, что придешь ты морозной ночью, а я, дура, и поверила. Знала, что ты живой, хотя бабы такое судачили, что мол, раз у них погибли, так и ты, стало быть, тоже. Война-то лютая. А я не хотела слушать. Но порой так плохо было, так, хоть в колодец головой. Прости, меня, Ванечка. И вот в январе, в сочельник, встала я, Мишенька и родители спят, а я свечу-то зажгла, встала с ней у оконца. Думала, вот теперь сон сбудется. От ее тепла узоры быстро оттаяли, а я смотрю на улицу, будто в круглое зеркальце. На дворе все видно, луна полная, снег блестит, чисто так, празднично. И вспомнила я опять наши с тобой денечки, когда в саду с тобой были, слова твои милые, и так захотелось мне тебя, родный, обнять, прижаться, чтобы ты, как тогда, обласкал меня. Верю и не верю, что вижу лицо твое, слегка почему-то опаленное, в окне, но такое доброе и родное. Я вскрикнула, свечу бросила. Бог уберег от пожара, но простить себя не могу. Кинулась, в чем была, во двор, кричала, где ты, звала, перепугала Мишеньку, он до утра потом плакал. И выла, как корова стельная, обхватив калину, вся в снегу была. Спасибо, отец, дуреху, домой снес, как же ему тяжело было, спину надорвал, по сей день лечит.
Она всхлипывала, а Иван поглаживал ее руки, плечи, грудь, и казалось, что пахло от них молоком и крепким наливным яблоком. Перед глазами поплыли облака, и чудилось, не Машенька говорит, а журчит водичка из родника.
- Ванечка, а ты весной домой-то пришел. А я ведь и к бабке Прасковьи в Александровку бегала, чтобы она о тебе погадала. А та мне знаешь чего напророчила… Вот дура, дура. Нельзя верить ни снам, ни пересудам. Вот ты мой, родненький. Спишь, Ванечка? Ну спи, спи.
Она укрыла сына и мужа теплым одеялом из лоскутков, бесшумно отошла. Аккуратно подняв хромку, поставила на полку, укрыв вязаным платочком. И, затеплив свечу, пошла с ней не к окну, а к образам в углу. Ей тоже было что сказать в эту ночь Богу.
Машенька шептала, сын что-то бурчал под нос, в печи прогорели дрова, светились темно-малиновыми угольками. В речке Сурене ударила тяжелым хвостом щука. Над домом взошла луна. В ее тихом лимонном свете наполнялись первыми соками почки яблонь в соседском саду.