— Рест, скажи, тебе не приходило в голову, что ты заставляешь меня заняться делом, которое не стоит выеденного яйца? Ведь твои прожекты погубят нас. Тебе не стыдно тянуть меня в пропасть, заведомо зная, что выбраться из нее будет невозможно?
Она явно ожидала, что этим вопросом загонит меня в тупик.
— Стыдно? Стыдно быть только нищим. Странно видеть твои сомнения, когда ты уже двумя ногами стоишь на вершине…
У нее были странные представления о моих планах строительства Пирамиды. Здесь не требуется никакого насилия, никакой диктатуры — только убеждение, основанное на научном факте. Все. Не желаешь совершенствоваться — твое дело, катись в канаву невежества и вечного мрака.
— Прости, мне нужно принять таблетку.
— Вот видишь.
— Ты плохо обо мне думаешь. Просто раскалывается голова.
— Я никогда о тебе плохо не думал.
— Еще наслушаешься.
— Плохое всегда прорастает первым.
— Плохое — это все то, что обо мне говорят, а хорошее — то, что ты обо мне думаешь.
— Я никогда о тебе плохо не думал.
— Я знаю. Все хорошо. А то, что плохо мы всегда сумеем исправить.
Вдруг я задал вопрос, который давно мучил меня:
— Все эти твои друзья… Ты с ними спишь?
Я не знаю, зачем задал этот вопрос. Ревность? Ну да! Меня пропитала черная ревность! А я думал, что забыл ее навсегда.
Аня резко затормозила и выключила двигатель. Воцарилась такая тишина, что слышно было, как у меня поднимаются волосы.
— Нет, — сказала она и, повернув голову, посмотрела мне прямо в глаза, — нет. С ними ведь уснуть невозможно.
Она вдруг рассмеялась.
— Ты меня ненавидишь? — спросил я.
Дурацкий вопрос!
— Ты льстишь себе, — сказала Аня. — Ненависть необходимо заслужить. Ее носят, как орден.
И вдруг закашлялась.
— Тебе нужен врач, — сказал я.
— Надеюсь, он передо мной. А своему психоаналитику я плачу предостаточно…
— А как же твоё «Тиннн-н-н…», — спрашивает Лена, — оно звякнуло?
Грохнуло!
Глава 22
Затем были Канны…
— У тебя и здесь своя вилла?
— У каждой красивой женщины в каждом красивом городе должна быть своя красивая крыша над головой.
По правде говоря, к концу недели я уже устал таскаться за Аней по злачным местам Лазурного побережья и начинал потихоньку страдать. Когда у тебя есть высокая цель и до мелочей, до зерен разработаны пути ее достижения, никакие жизненные услады не идут в сравнение с тем наслаждением, которое испытываешь, ступая шаг за шагом по выбранному пути. И если ты даже знаешь наверное, что эта тропа благих намерений приведет тебя в ад, ты, увы, не в состоянии с нее свернуть. Таков закон природы породы человеческой, и история не помнит случая, чтобы кому-нибудь удалось его победить. Если же на этом вожделенном пути тебе случается встретить препятствие, скажем, влюбиться, и ты вынужден вдруг делить или выбирать, — нет ничего более мучительного! Отсюда страдания не юного Вертера. И чем ты старше, тем более они мучительны: нет времени на раздумье.
— Я хотела, чтобы ты пожил моей жизнью и ощутил все то, что я ощущаю изо дня в день, — сказала Аня, заметив соринку равнодушия в моих глазах.
— Что ты! Без тебя я бы никогда этой красоты не рассмотрел!
Мне казалось, что ее бы огорчил мой рассказ о том, что на свете есть и другие райские уголки, где я прекрасно проводил время в абсолютном бездействии или упорно трудясь над решением какой-нибудь жизненной проблемы. Например, на испанском побережье, когда я след в след шел по следам Сальвадора Дали или на Кубе, куда нас с Жорой занес случай, и мы постигали феномен Фиделя, или на Таити, где мы преследовали дух Гогена. А что сказать про Кипр или Капри, где я выискивал следы ленинского присутствия?!
Я снова налил себе вина, теперь уже твердо зная, что остаток жизни проведу в стремлении не потерять эту женщину.
Затем было паломничество к Леонардо да Винчи. Мне удалось-таки раздобыть волосок из его роскошной, всему миру известной седой бороды. Я был рад, как дитя. Но пришла вдруг Тина и огорчила меня своим:
…запускаю Твоим именем в вены
смесь молока и пламени…
жизнь твою прочитаю по линиям…
нарисую тебя на знамени…
и начнём с тобой песню — заново…
вспоминая вкус слова love…
Огорчила?..
Пришла-таки, нашлась!
Почему-то я радовался, как дитя, как дитя…
«Тиннн-н-н…».
Да, было чувство абсолютной раздвоенности!