— Ты в порядке?— спросила она еще раз.
— Живи дальше, — сказал мне теперь по-русски красивый мужской баритон.
Это был не приказ, не разрешение, мне не выдавали вексель на дальнейшее пребывание на земле, это было приглашение в новую жизнь. Я не мог определить для себя, в чем заключается эта новизна, просто знал. Здесь на меня в святом благоговении упал отсвет сияния Божественного промысла. Вся площадь тоже была усыпана волнующимися из стороны в сторону желтыми бабочками огоньков бесчисленного моря горящих свечей.
Лица паломников были едва различимы, выступали из темноты темно-серыми пятнами, как души умерших из преисподней. Такое было впечатление. Но это были живые люди, твой просветленный мозг знал это и не уставал безмолвно твердить тебе: живидальшеживидальшеживи…
— Ой, смотри, — радуга! — восклицает Аня. — Правда, красиво!
Я соглашаюсь: красиво!
— Это знак, — произносит Аня.
Я соглашаюсь.
Домой мы доехали молча. Я только любовался городом. Закутавшись в вечерние сумерки, Париж просто очаровывал.
— Сегодня у меня ничего не получится, — признался я Ане дома.
Все мое тело взбунтовалось против моих желаний.
— Я знаю, — сказала она, — это пройдет.
Затем я спал. Эта была первая французская ночь, проведенная в ее спальне без нее. Потом, стараясь объяснить самому себе тайну моего преображения, я уверял себя в том, что мое исцеление было тотальным, исцелился и преобразился я весь, целиком, от кончиков пальцев до корней волос и до каждой клеточки, до каждой ниточки ДНК.
Как так!? Если бы я мог ответить на этот вопрос. Это Божественное вмешательство преобразило не только мое тело, но главное — душу. Я был чист и безгрешен, как ангел, и как ребенок радовался этой чистоте.
Мне сказали — отмоли грехи…
Ти, я уже постарался! Посмотри на меня — чист как ангел!
…и начнём с тобой песню — заново… вспоминая вкус слова love…
Ти, посмотри мне в глаза!.. I love you!..
— Что ты там бормочешь? — спрашивает Лена.
— I love you!.. — говорю я.
— Зачем мне все эти ваши подробности? — спрашивает Лена.
— Эти подробности, — произношу я, — обеспечивают правдивость и веру. А это немало. Правда, Макс?
Максу все равно! Такие подробности его не интересуют.
Глава 23
Мы не могли наговориться…
— Может быть, можно найти другое решение нашей проблемы?
— Разве она существует? Ее нет. Все просто: либо мы едем, либо
нет. Все остальное не стоит и цента. И, знаешь, я считаю своим долгом…
— Ты мне ничего не должен. Я давно простила тебя.
— Есть за что?
— А ты как думаешь?
Я не думал никак.
— Ты помнишь наш Млечный путь, — спросила Аня, рассматривая ночное небо, — там, у нас небо — это пастбище звезд, а здесь их, кажется, совсем мало, зато они такие сочные, яркие…
— Наши звезды куда красивее, — возразил я.
— Я ждала этой минуты долгие годы, и вот, когда она, наконец, приплелась ко мне на худосочных ногах, я вдруг поняла: поздно. Знаешь, сколько мне лет?
Аня посмотрела на меня взглядом полным откровенного разочарования и добавила, глядя теперь куда-то в ночь:
— Мечта умерла…
Эти два слова были произнесены с такой печалью и скорбью в голосе, что у меня оборвалось сердце. Ей, бедняге, казалось, что у нее больше нет воли что-либо изменить. Я знал, что в такие минуты отчаяния никакие слова утешения не нужны. Необходимо переждать и заставить ее думать о другом. Я взял ее под руку и отвел подальше от парапета моста.
— Да нет, — рассмеялась она, — я не прыгну в воду! Ты не понял! Просто мой мозг похож на пустую бочку.
— Неправда, твой мозг — это свет в ночи. У тебя в голове есть все, без чего нам не обойтись.
Мне ничего и нужно было понимать, мы шли по пешеходному тротуару, освещенному желтым светом светильников, я положил ей руку на плечо и коротко прижал к себе.
— Я знаю, — сказал я, — я тебя знаю.
— Да, — сказала она, — ты знаешь… Ты знаешь, что, если тебе это надо, я — готова. Теперь я для тебя — раскрытая книга.
Она сделала широкий шаг вперед и повернулась ко мне через левое плечо.
— Если это тебе поможет.
Я знал, что Аня из тех, кто будет любить всегда, и в черные дни поражений, и в радостные дни побед.
— Поможет, — сказал я тихо, — и ноги у меня не худосочные, а сильные и красивые. Как у тебя. И хоть я не танцор, но крепко стою на ногах, да будет и это тебе известно.
— Да ладно тебе, лучше скажи: я тебе нравлюсь такой, огненной?
— Да. Такой жаркой — да!
— Признайся: ты становишься неравнодушным ко мне.
— А разве есть равнодушные?
Только мне одному, сказала она, и никому больше, она могла рассказать о тех ямах и терниях, которые встречались ей на пути к своему кажущемуся благополучию.