— Страшно подумать, — сказала Аня, — что жизнь может существовать без тебя, и если вдруг ты исчезаешь, она этого даже не заметит.
Это было сказано так чисто и искренне, что я не мог в это не верить. Я слушал Аню, кивая головой, мол, страшно подумать, да, слушал и слышал:
«А тогда он жил…
Когда ночь выплывала на ладье месяца пересчитывать звёздный урожай. Он жил. Высыпая из карманов цветные фантики дней. Расправлял их. Рассматривал. Поднимал голову к небу, где рыбами плавали облака. Шевелил губами. Складывал в уме что-то только ему важное и нужное. Всё равно ответ не сходился.
Тогда он жил…».
Они с Тиной, думал я, теперь они…
Потом открывал глаза и говорил:
— Самое страшное — смотреть, как люди каждую долю мгновения изо дня в день умирают, упорно не желая замечать этого и не предпринимая никаких попыток что-либо изменить.
Тогда он жил…
Аня соглашалась:
— Да, человек смирился со смертью, тупо ожидая ее прихода, днем раньше или часом позже, ему все равно, так уж он устроен, и изменить эту установку вряд ли кому-то удастся.
Мы уже не спорили. Я поймал себя на мысли, что и Тина с нами не спорила. Мы как-то все как будто роднились… Вроде бы… Краями… Пальчиками… Кончиками ногтей, может быть, даже кожей… Да-да, срастались… И Тина не противилась… Я заметил…
Как сиамские близнецы — тройня!
— Близнецы?
— Тройня!
Это замечательное моё замечание вдохновило меня:
— И только мы, наконец, сможем…— попытался я бросить щепотку оптимизма в тлеющий костер ее грустных мыслей, но Аня тотчас остановила меня.
— Рест, объясни мне, скажи, пожалуйста, зачем таким вот как ты, нужны такие как я?
— Зачем!? И ты еще спрашиваешь?
— Я хочу знать.
— Ань, ты же знаешь все мои приоритеты. И знаешь, что на карту поставлена, скажу тебе так — наша честь. Да, честь. Не больше, не меньше! Терпеть не могу красивостей, но только наши с тобой честь и достоинство, и работа, работа и работа в поте лица, если хочешь — до крови, способны изменить ход истории. Теперь мы, наш ум и наш дух сотворят то чудо, которого человечество ждет сотни тысяч лет — преображение человека. Это ж ясно как день! Не знаю, но, возможно, это и будет потом читаться историей, как второе пришествие. И нам — зачтется. Мы заслужим благоговение Неба…
Тина бы сказала: «…мне знамение было от Бога — лик на знамени… солон мир мой… и слаще полыни ветер пламени… собираюсь я выжить и выстоять!.. Там, где зарево!.. свет на имени… кровь на знамени… счастье — заново!..».
Тина это сказала! Я слышал: «…счастье — заново!..».
— Ты диктатор! — сказала Аня.
А Тина?
…свет на имени… кровь на знамени…
Это же диктат чистой воды: «…счастье — заново!..».
Но только так, подумал я, диктуя, да-да, диктуя… и торя свой путь, можно оторваться от земли и потрогать звёзды руками. «Per aspera ad astra!» (Через тернии к звёздам! — Лат.).
— Ты — диктатор, — повторила Аня.
Вспомнился Наполеон:
— Я, возможно, не очень добр, — сказал я, — зато очень надежен. Ты же знаешь: я не сойду с этой дорогой мне дороги, чего бы мне это не стоило. У тебя еще будет время убедиться в этом и поверить, слышишь, поверить мне. И ты мне нужна…
— Зачем?
— Ты как Жора со своим «зачем»!
— Ты не очень-то вежлив со мной.
— Теперь мы — как сиамские близнецы. Я без тебя, без твоих рук, без твоих… Ну, ты знаешь…
— Не знаю, — сказала она, — говори.
— Ты знаешь, ты не можешь не знать.
Мы стояли друг перед другом, как на исповеди.
— И Бог будет с нами, — сказал потом я, — если что — Он поможет. В конце концов Он придет к нам. Мы ведь долготерпеливы.
— Ты говоришь о Боге таким тоном, будто бы он твой лучший друг.
— Я уверен!
— Ты уверен?
— Нужно только крепко держаться Его пути, — сказал я, сжимая ей руки до боли, — и идти след в след по Его стопам. След в след. И Он всегда будет рядом.
Аня попыталась высвободить руки, я не отпускал.
— Тебе же известен закон Паскаля: жить так, словно Бог следует за тобой по пятам, все видит, все слышит, дышит тебе в затылок и читает твои мысли. И потворствует твоему успеху.
— Ну и силища, — сказала Аня, потирая пальцы, когда я отпустил их на свободу, — посмотри — они посинели…
Ане хотелось, я это видел, услышать от меня то, чего ей не мог сказать никто: ты — мой Бог. Богиня! Но и я не сказал. Зачем? Она это знала и без моих слов.
— Я много думал, прежде чем предложить тебе…
— Мне всегда нравилось, как ты думаешь.