Он посмотрел на меня:
— Едем в Израиль?
Я притворился, что не расслышал. Я не думал, что Жора мог серьезно отнестись к предложению Вита.
— Ты оглох, я спросил!
Жора ждал ответа. Я медлил.
— Ты серьезно? — затем спросил я.
— Серьезнее некуда.
— Я должен сначала поду…
— Тут и думать нечего, — прервал меня Жора.
— Да хоть к черту на кулички, — сказал я, — но прежде надо найти моих.
Жора расхохотался:
— Ну, ты и зануда! Тинку, найди мне Тинку! А потом ищи кого хочешь!
Опять?! Опять эта Тинка выперлась мне больным зубом! Я чуть было не послал Жору с его Тинкой куда-подальше! Но, удивительное дело, — как только её имя всплывало в разговоре, меня, я заметил, уже не трясло. Я уговаривал себя не бояться её и…
— Ты её боялся? — спрашивает Лена.
— Ну, не то чтобы она вызывала какой-то там страх, нет… Но чувство не формулируемой словами густой вязкой неопределённости, какого-то озноба с оскоминой… Зуд… Хотелось ожечь себя струёй огнемёта… Это чувство не покидало меня ни днём ни ночью. И вот что ещё поразительно: сверлила мозг какая-нибудь строка: «…и я человек стержня, пронизывающего пирог мироустройства…». Какого стержня, какого мироустройства? И при чём тут какие-то пироги? Хоть и с абрикосовым вареньем! И какое отношение к этому мироустройству имеет Тина?
Я просто дурью дурел!
— И что, что в конце концов оказалось? — спрашивает Лена.
— Оказалось… Как раз-таки и оказалось… Ходят же ещё по земле всякие там барабашки и вурдалаки…
— И ты в них веришь?
— Верую…
Да пропади она пропадом, ваша Тина!
Глава 3
Наши клеточки! Разве мы могли о них забыть? Под грузом навалившихся перестроечных проблем мы не забывали, мы, конечно же, помнили о них, но ничем не выдавали этой священной памяти.
Шел, по-моему, 91 год. Как можно забыть о том, что связано с твоим предназначением на земле?! В том, что раскрытие механизмов продления жизни человека, создание эликсира вечной жизни и достижение его бессмертия было смыслом нашей жизни, теперь у нас не было ни малейшего сомнения. Мы просто ждали своего часа, веря в свое дело и не теряя при этом ни минуты для достижения своей по-настоящему достойной и великой цели. И вера наша по-прежнему питала наш дух. Разумеется, клетки были всегда с нами, мы как могли их кормили, поили, они были сыты и радостны, делились и множились, росли... Брежнев жил рядом со сколопендрой, а Ленин соседствовал с дикторшей ЦТ. На всякий случай мы пополнили свою коллекцию выдающихся личностей клетками волосяной луковицы с почти лысой головы Орби. Мало ли… Но у нас не было и в мыслях его клонировать, хотя он и стал Нобелевским лауреатом премии мира… Это, конечно, всевселенский конфуз! Какая там премия?! Какого мира?! Этот недоумок развязал такую войну миров, что похлеще, чем у Герберта Уэллса.
— Он развязал нам руки, — вступилась Лена за Орбача.
— И завязал, запудрил глаза. И души опустошил… Выел! Этот его великовозрастный ползучий инфантилизм обставил самого Терминатора. Так разрушить полмира мог только полный невежда и недоумок.
— Может быть, может быть, — говорит Лена, — в отличие от Наполеона, однажды сказавшего про себя «Я не добр, но надежен», этот, пожалуй, чересчур добр и совсем ненадежен. Нет. Совсем безнадежен.
— Да он Наполеону и в подметки-то не очень годится! Разве что…
— Что?
— Какое-то время мы вообще не показывались в лаборатории. Я наслаждался тем, что не надо было никуда спешить. Мы вдруг заметили, что пришла весна, помню, снег долго лежал в лесу под деревьями, а на улицах Москвы уже брызнули первые почки. Мы ничего не делали, и это бездействие угнетало нас сильнее, чем наши неудачи. Честно сказать — я опасался куда-либо звонить, чтобы в ответ не услышать грустное «нет». И не торопился искать своих. Тину — просто забыли… Жора тоже не торопил, мы выжидали. Ситуация должна была как-то разрешиться, мы это понимали. Прошли праздники…
— Мы просто теряем время, — как-то сказал я Жоре, чем вызвал его удивление.
— Разве ты до сих пор?!
Он недоумевал.
— Я плачу тебе бешеные деньги, а ты…
Это была шутка, но и укор.
— Ищи же!— сказал он еще раз, и теперь это прозвучало для меня, как приказ!
Мы решили искать. Но кого в первую очередь — Юру, Ию или Тамару, или Ваську Тамарова, или Альку Дубницкого?.. Может быть, все-таки Ушкова? Он как раз… Стас! Ага, Стас! Начнем с него! Тину? С чего бы вдруг Тину? Никто даже не произнёс её имени! Даже Жора!
Как-то вечером, роясь в сумке, я наткнулся на свою записную книжку, в которую уже много лет не заглядывал. Круг людей, с которыми мне приходилось работать, был очень узок, их имена я хорошо знал и телефоны их помнил наизусть. Я стал ее листать, я решил: пора.