С этим не поспоришь. Даже Жора, видавший виды, не мог ничего противопоставить. Конечно же, мне это пришло в голову: мы терпим фиаско!
В Париж мы вернулись поздно вечером и ужинали в том же кафе.
— И вы хотите, чтобы все это я променяла на вашу, пардон, задрипанную Москву?! Где каждый кирпич до сих пор под присмотром всех этих Лениных, Сталиных и Дзержинских…
— Ты когда была-то в Москве?! — воскликнул Жора.
— Вчера, — сказала Аня, — мне звонила Марина. У нее забрали театр.
— Какая Марина? Там давно уже рай!
— Да-да-да! Как же, как же!.. Там у вас до сих пор цокают кандалы…
Аня так и сказала: «цокают».
— Чего стоит один только этот ваш мэр! Он же…
Мы с Жорой только слушали. Наконец он не выдержал:
— Ты живешь здесь в своей скорлупе, как в каменном веке! Вокруг тебя уже совсем новый мир! Правда, его нужно подровнять.
— Нет, ребятушки, нет. Вы подумайте — у меня здесь доход, дом под самой Эйфелевой башней, хорошая работа, муж… Я счастлива, как никогда не была там, у вас…
Ни у меня, ни у Жоры не нашлось слов, чтобы спорить.
— Я живу в центре мира, и жить здесь мне нравится!
Это был последний ее довод. И tout est dit (этим все сказано, — фр.). И мне снова это пришло на ум: мы с Жорой оказались бессильны.
— А знаешь, — говорит Лена, — у каждого из нас есть свой центр мира. Однажды…
Она рассказывает:
— Бывают в жизни минуты, когда…
— Да, — соглашаюсь я, — такие центры всегда возникают там, где душа отдыхает.
— …и я ничего не придумала лучше, — продолжает Лена, — как сорваться в уединение. И теперь здесь, в лесной глуши, я безрассудно размениваю дорогие секунды, которые могли бы стать нашими. Здесь нет телевизора, радио, интернета. И только иногда вечернюю тишину разрывают истошные крики журавлей, живущих неподалеку за озером. Я пробую на слух тишину. Она комкается, выгибается и оглушает. Понимаешь, она…
— Понимаю…
— Не нужно никуда спешить, бежать, отвечать на звонки. Все замерло, словно я внутри ледяного замка. Кирпичи лежат плотно один к одному… Когда я поздно вечером ложусь спать, рядом греются мои кошки. Я беру их по очереди на руки и глажу их норковые спинки…
— Понимаю…
Ах, как мирно звучит ее голос, как умиротворённо мурлычат её кошки… Я слышу и пение птичек, доносящееся через открытое окно, и даже шёпот занавески… Я слышу:
… и воск слезами с ночника на платье капал…
И вот я уже, кажется, слышу:
— Рестик… Рест, успокойся… Свалишься с постели… Э-гей…
Я открываю глаза…
— Ударишься ещё головкой…
Мир вам, люди!
— Какой головкой?.. — пытаюсь я въехать в тему.
— Полежи, полежи… приди в себя…
Я улыбаюсь Лене, пребывая всё еще в осаде приснившегося.
— Я заснул, прости, пожалуйста, такой трудный день…
Но какой зато сон, какой чудный сон!..
— Что все-таки нас сближает? — спрашивает Лена.
Чтобы не выискивать ответы, я задаю свой вопрос:
— А ты как думаешь?
На кухне пахнет шарлоткой. Вот и яблоки поспели…
— Жажда тишины? — спрашивает Лена.
— Да нет же, нет, — тихо произношу я, — не только тишины… Жажда… Гони прочь своих кошек. Думаешь, я спал?..
— Думаю, что тебе снова пора показаться врачу.
Нетушки-нет! Вот уж нет… Только не надо меня лечить! Чеховщина, конечно, какая-то есть. Там у него, у Антонпалыча к Коврину по ночам приходил чёрный монах. Ко мне пришла белая-белая… Смуглокожая… С рыжими-прерыжими глазами, волосы — огнь! Да-да — огнь! Словно стая лис со своими роскошными рыжими хвостами льётся с гор…
— Брось, — примирительно произношу я, — давай лучше похлебаем чайку.
— Хлебай…
Неужели это Тина приходила ко мне, думаю я.
Да нет! Нет-нет! Нет! Вот уж нет!..
Или Тина?..
Рана…
Ти — Ра — На… Ти — рана…
Пожалуй-таки покажусь…
Врачу…
Но я не чувствую себя больным. Ни больным, ни ущербным!
И в этом-то всё дело…
Я слышу: «…хруст стекла под ногами…».
А назавтра мы уже в Питере. До чего же вяло и кисло тянется этот день! Я жду вечера, мне вкрай нужен вечер, этот серый питерский вечер… Этот дождь…
— Ты куда это вырядился, — спрашивает Лена, — смотри — костюм, галстук… Рест, на кого ты похож?
— А что?!
— Ты куда, правда?
Я вчера краем уха слыхал, что в Питере Тинка проездом. И сегодня вот — вечер стихов! Я хотел бы взглянуть на неё краем глаза! Я спросил бы её: это ты? Я бы слово в слово спросил её: «…и ты рада мне, рада?». И затем, в тот же миг, не давая ей опомниться, тут же напомнил: «И ты хватаешь меня жадно-жадно, впечатывая меня в стену, в стену…». И отчаянно ждал бы её вопроса: «Почему ты меня не хватаешь? Жадно-жадно!..». Вот бы она…