— Ну как тебе живется в чужой стороне, — время от времени приставал ко мне Жора, — хочется, небось, домой, похлебать борща с фасолькой или сальца с картошечкой?…
Иногда мы откровенно скучали.
— Пригласи сюда свою Анку, — как-то сказал Жора, — ей понравится.
Он был уверен в том, что Аню мы ни за какие деньги не вытащим из Парижа и больше никогда не увидим.
— И где-то здесь топчется рядом и твоя Тина. Ты не думал об этом?
Я вытаращился на него:
— С чего ты взял?
Только Тины здесь мне ещё не хватало!
— Я уверен, — сказал он, — здесь — это наверняка!
— Она и в Париже была наверняка.
— Да сдался ей твой Париж! Она точно здесь! Я чую её! В Оклахоме или в Луизиане!.. А точнее — в Майями! В Майями — точно! Где же ей ещё обитать?
Жора просто издевался надо мной!
Вскоре стало ясно, что при всей нашей гениальности и старательности мы вдвоем с Жорой ничего не сделаем. Мы всегда это знали и все свои усилия тратили на создание экспериментального полигона — приобретение необходимого лабораторного оборудования. Перед нами открылся широчайший выбор всего, что душа желает. Нам привозили последние модификации лабораторной техники, с нами работали безмолвные (если не немые) менеджеры и наладчики, физики и химики, и электронщики, и программисты. Последнее слово было за Жорой. Он был генератором технологических новшеств и хозяином положения. Все операции были упрощены до гениальности и автоматизированы. Наши роботы и компьютеры шумели и пищали, и щелкали, шипели кондиционеры, мигали индикаторные разноцветные лампочки... Ни звука лишнего, ни пылинки. Солнечные лучи сюда не проникали, но света было достаточно, чтобы найти иголку и разглядеть наши клеточки, которым выпала честь стать первооткрывательницами новой эпохи, эры, да-да, новой эры.
Наши клеточки! Боже, как мы за ними соскучились! Мы были уверены, что все у нас получится. Все! Мы пригласили к себе Стаса, и он снова привез нам из своей Голландии несколько контейнеров с искусственными матками.
— Давно бы так, — радовался он за нас, — в этом сраном Союзе…
Он до сих пор пытался оправдать свой побег в Голландию.
Вскоре все стало на свои места. Это был полигон, конвейер по производству человеческих жизней, а если быть более точным и заглянуть в глубину явления — рукотворная дорога в вечность. Мы взяли на себя смелость спорить с Богом. Я понимал, что спор этот высосан из пальца. Спорить с Богом так же бессмысленно, как утолять жажду морской водой. Это все равно, что просить милости у палача. И вот настал час. Пришло лето, середина июля, наши приборы и экспериментальные установки прошли «прогонку» и были готовы исполнять любые наши команды. Теперь нужны были люди — команда завоевателей вечности. Тут и начались старые проблемы...
О Пирамиде не произносилось ни слова, но мы были уверены, что ее строительство уже идет полным ходом. Я даже забыл поздравить с днем рождения Юлю.
— В июле? — спрашивает Лена.
— В самом начале, — говорю я, — хороши в июле Юли…
По правде говоря, я просто разрывался на части: Юля, Аня… Теперь ещё эта неуловимая Тина, о которой я старался даже не думать. Жора тоже молчал.
— Я тебя понимаю, — говорит Лена.
— Спасибо, — произношу я, — если бы не ты…
Мне нравится эта ее Турея. В первый раз за много дней утро пасмурное. Дождя нет. Только небо затянуто серой пеленой. Мы уже успели выпить по чашке крепкого чая с блинами и морошковым вареньем. Макс, правда, к блинам даже не притронулся. Зато варенье съел до последней капельки, вылизал тарелку досуха.
— … мне даже показалось, что ледяная стена стала таять, — говорит Лена.
— Какая стена?
— Плача, — смеясь, произносит Лена, — Стена Плача.
— Слёз? — спрашиваю я, — Стена Слёз?
— Ага, — говорит Лена, — слёз радости.
Она терпеливо выслушивает мою исповедь даже по утрам, и мне льстит ее внимание.
— Нужно мысленно, — говорит она, — идти на сближение, а не на разрыв.
Кошки мурлычут, трутся рядом с нами в поисках ласки и теплоты. И я уже привыкаю к этому мурлыканию.
— И знаешь, — говорит Лена, — мои душевные тревоги улеглись, рассеялись, остались где-то там, в городском переполохе.
У нее, я понимаю, тоже были трудные дни.
— Больше ничего не болит, не тревожит, не выворачивает душу. Все зажило.
Меня радует, что и я к этому причастен.
Глава 13