Да не надо мне об этом рассказывать, вот не надо!
«Все, кто верит в любовь, Ею был хоть однажды болен. Все, кто знает на вкус и на ощупь… И помнит раны. Заходите ко мне… На седьмое счастливое небо Я налью вам вина И насыплю вам звёзд в карманы…Заходите, друзья…».
Стоп, стоп! Это уже было, было…
Это что же получается, я-ааа…
Да ладно тебе!..
— Ты слышишь меня? — спрашивает Лена.
— Ничего! — говорю я.
— Что — ничего?
Рассказывать о том, чем забита твоя голова, рассказывать женщине, которая любит тебя, думаю я, — это последнее дело. Да, думаю я, — последнее дело.
Эйфелева башня, — говорю я, — осталась позади, я оглянулся, чтобы убедиться в том, что она, падая, не придавит меня своими конструкциями, но эта железная фосфоресцирующая огнями громада была ко мне совершенно безучастна.
— Ясно, — говорит Лена.
— Если идти, — продолжаю я, — прямо по этому известному всему миру респектабельному шестнадцатому округу, размышлял я, то вскоре попадешь в Булонский лес. Где-то здесь ютилось российское посольство, куда можно было зайти и запросто сказать привычное русское «Привет!» какому-нибудь сонному клерку. С тех пор, как приземлился мой самолет, я не произнес еще ни единого слова. Кроме «pardon, madam» и «Au revoir», которые иногда вырывались из меня невпопад, я знал еще «Селя ви» и «Ищите женщину!». Да, ищите женщину! За этим я сюда и приехал. Аню, Тину… Вообще-то я ехал к Ане. Тина же — мираж, иллюзия… Я это сознавал. И надеялся…На что, собственно?
«...многих ли я свела с ума?
Улыбаюсь. Я хищница. Каждого, на кого охотиться хотелось… Сейчас я «скрадываю» тебя. Забавное ощущение я охочусь на охотника, который не прочь стать добычей… я продляю наслаждение… ммм… ты вкусно пахнешь… но ты пропадаешь… путаешь следы… и вдруг неожиданно появляешься прямо передо мной — вот он я… замираю… трогаю лапой — ну что же ты? — БЕГИ!!!… я не ем НЕЖИВОЕ…».
Брррррррррррррррррррррррр….
Что такое?!
Что за чертовщина?!
Зачем я сюда приехал и что мне здесь нужно, в этом холодном Париже? Аня? Или Тина? Кто меня сводит с ума? «Я хищница». Ясное дело — не травоядное! И никакая не голубая кровь течет по твоим жилам — жаркая, жадная, крррасная, как пожар…
Я думал и думал: как мне вырваться из этого Тининого капкана? Отгрызть себе лапу?
В лес, в лес, решил я, там можно где-нибудь от неё спрятаться…
Хм! «…я не ем НЕЖИВОЕ…». Хм!
Да живой я, живой!.. До последней косточки, до последнего хрящика… Живой! Знай это!..
И не трогай меня своей лапой!
Коготки пообломаю!
Думал я.
Мелькнула мысль: позвонить Юле? И что я ей скажу?
Глава 23
Чтобы вырваться из окружения города нужно пересечь окружную автостраду (Boulevard Peripherigve), пройти по едва различимой среди таинственно замерших высоких деревьев тихой тропинке, и ты выходишь к зеркалу спящего озера. Булонский лес не испугал меня своей настороженной тишиной и тревожным мраком. Пока идешь в этом сказочном царстве, никакого страха не испытываешь. Во всяком случае, по пути к озеру, я старался думать не о его преодолении, а о том, зачем я несу с собой почти пустую бутылку. Как орудие защиты она наверняка мне не понадобится, думал я, но разбить ею зеркальную гладь озера или швырнуть куда-нибудь подальше я не решался. Мало ли кто может внезапно выскочить из-за дерева! Или вынырнуть из воды! Я шел не оглядываясь. Жора бы посмеялся над моими мыслями. Через каких-нибудь пять-шесть часов я буду рассказывать Ане об этой ночи, проведенной в темном лесу. “Ты ночевал в лесу? Зачем?!” Я буду только смотреть на нее и молча улыбаться. Вспомнит она или не вспомнит, как мы когда-то провели всю ночь вдвоем на берегу моря? С тех пор прошла тысяча лет! Мы были молоды, просто отчаянно молоды. Вскоре я добрался до причудливых невысоких зарослей японского садика, пасущегося на берегу озера в белесовато-дымчатом царстве предрассветного тумана. Пугающе-черные контуры камней казались загадочными притаившимися хищниками, готовыми вот-вот наброситься на тебя. Но я знал, что это были лишь камни, поэтому никакого страха не испытывал, и найдя первую же попавшуюся скамейку, с удовольствием плюхнулся на нее. Слава Богу! Мы с Аней тогда всю ночь просидели у костра. Пили вино и ели жареных мидий. Ее признания я пропустил мимо ушей, я словно оглох в тот вечер, а ночью мы плавали на матрасе, резвясь и развлекаясь в воде как дети. Нам было не холодно, а здесь уже через полчаса мне пришлось надеть на себя пуловер. Я потом часто спрашивал себя, что, собственно говоря, Аня имела в виду, когда с дрожью в голосе решилась рассказать о своем отношении ко мне. Ее признания застали меня врасплох и я все превратил в шутку. О той ночи мы потом ни словом не обмолвились. Ни разу. Хотя много лет подряд наши глаза напоминали нам о том костре и мидиях, и ночном купании при полной луне. Мне тогда было тридцать три, а Аня была совсем юной, просто девочкой с большими голубыми глазами и соломенным конским хвостом. Луны нигде не было, шатающиеся звезды уже тускнели, и я наконец допил свое вино. Хотелось спать, больше ничего. Когда я открыл глаза, было тихое ясное летнее утро, вокруг озера в трусиках и майках бегали трусцой красивые люди, солнце выкрасило золотом зеркальную гладь озера, пели птицы…