Аня, как всегда, промолчала и взяла сдачу. Только чаевые все были наши. Чаевые — это пожалуйста.
— Ты где остановился?
Я назвал отель.
— Если ты здесь надолго, можешь переехать ко мне.
Я поблагодарил и сказал, что задерживаться не намерен. Пока мы куда-то ехали, Аня не проронила ни слова.
— Как погода в Европе?— спросил я, когда стало ясно, что молчание должно быть нарушено.
Аня как раз пошла на обгон, и отвечать на вопрос не стала. Вдруг снова мелькнула афиша с роскошной Аниной улыбкой.
— Тебя здесь так много, — сказал я, кивнув на афишу. Ты — лучшая!..
— Самая лучшая женщина та, о которой меньше всего говорят мужчины, — сказала Аня.
— Ты все еще танцуешь?
Я ждал подходящего момента, чтобы снова вернуться к прелестям Пирамиды.
— У меня аллергия на перья.
Небо над городом было иссечено разноцветными ватными полосами, которые оставляли за собой низко и стройно проносящиеся реактивные истребители, улицы были украшены красочными щитами и баннерами, флагами, гирляндами разноцветных шаров. Лица людей светились улыбками, нам приветственно махали руками с пестрыми блестящими на солнце шарами. Впечатление было такое, словно город встречал Аню. Это я заметил еще в аэропорту Орли и только сейчас произнес:
— Париж любит тебя.
Аня улыбнулась.
— А ты говоришь «поехали». Я могу твердо сказать, sans gene (без стеснения фр.), что и я к нему не равнодушна. Как же я его брошу?
Нам в тот день не удалось проехать по Елисейским полям — шли танки. Военная техника перла в сизом дыму по всей ширине проспекта, лязгая и грохоча, и, казалось, что началась война. 14 июля — День взятия Бастилии, национальный праздник, и как принято в такие дни во всех цивилизованных странах, страна демонстрировала миру свое величие. Его было видно и в небе, и на земле, и на весело сверкавшей водной глади Сены, по которой хлопоча сновали катера и катерочки. Чтобы подъехать к дому, где жила Аня, нам пришлось пробираться узкими улочками, и когда она наконец припарковала свой «феррари», я спросил:
— Что ты задумала?
— Мы зайдем ко мне, немножко отдохнем, и потом я покажу тебе свой Париж. Как твои ноги, ты прихрамываешь?
Странно, но все это время у меня даже мысли не возникло позвонить Юле. Она тоже молчала, это было в ее стиле. А Аня больше о ней не спрашивала. Ни о Юле, ни о Тине… Признаюсь, иногда, глядя на какие-то скульптуры и статуи, мне приходила в голову мысль о Жориной финтифлюшке. Да она, мысль о финтифлюшке, давно поселилась в моём мозгу и ждала своего часа. Но вот время её пока не пришло. Как я мог думать о какой-то там финтифлюшке — по сути обломка какого-то там горшка, какого-то там фараона (если я правильно понял Жору!), когда у меня перед глазами была только Аня, только Аня. И не только перед глазами! Я запросто мог дотянуться до неё рукой, прижать к груди, поцеловать…
Запросто!
Финтифлюшка? Да сдалась она мне!
Сейчас нужно завоёвывать Аню, нашу Аню, Анюту…
Я и…
А то!..
Да я тебя…
Запросто!..
Глава 2
Когда мы вошли в ее квартиру, я сразу понял, что она живет одна.
— Слушай, столько роз!
Розами, белыми розами была просто забита прихожая. Затем розы обнаружились и в гостиной, и даже в ванной комнате.
— Я их просто люблю, — просто сказала Аня.
— Когда-то ты любила ромашки.
Я понимал, что она не могла покупать сама себе столько роз. А те, кто их дарил, знали ее вкус: только белые!
— Да, ромашки…
И множество книг. Книжными полками были уставлены все стены, книги, книги, засилье книг…
— Я не знал, что ты такая книжница.
— Я не помню, когда держала книжку в руках.
Пока Аня принимала душ, я бродил по огромной светлой квартире из комнаты в комнату, рассматривая фотографии на стенах, картины, маски и множество статуэток…
— Из твоих окон прекрасный вид, — сказал я, когда она вышла ко мне в белом халате.
— Это Сакре-Кер. Вечером от него невозможно отвести взгляд.
Чем-то этот её Сакре-Кер напомнил мне Жорину финтифлюшку. Чем?
— Да и сейчас он выглядит как… Как фараон!
Этот «фараон» вырвался из меня без всякого моего участия. Видимо, сработал Фрейд.
— А что, похож, — согласилась Аня, — чем не фараон?! Такой же царский, весь в позолоте, величественный…
При чём тут финтифлюшка?
Затем мы пили вино и ели, и, недоев, без единого слова, словно заранее сговорившись, отправились в спальню, сдергивая с себя всякие, стесняющие наши мысли, одежды…
Потом просто спали напропалую… Недолго, но глубоко — бух!..
Потом, спустя некоторое время, мы сели в машину и до самой глубокой ночи, она возила меня по городу, рассказывая историю за историей, показывая знаменитые места и площади, музеи и соборы, мосты и парки…