Несколько минут было слышно только шуршание шин и свист ветра в ушах. А ведь Аня права: эта Тина нас просто достала! Мне стало на самом деле невыносимо жарко! Чтобы выйти из темы, я набрал номер Людочки.
— Привет!..
Людочка была рада этому звонку.
— Ты где?
— Поздравляю! — проорал я в мобилку.
— Я слышу, слышу… Не ори так. Ты где?
— Я в Париже, Париже!.. Я скоро!..
— Мне вылетать?
— Нет-нет… Я тут… Ну, потом… Ну, пока… Поздравляю!..
— Спасибо, что к вечеру вспомнил…
— Разве уже вечер?..
— Ну, пока-пока…
Людочка отключила телефон.
Аня не проронила ни слова. Мы слушали только свист ветра…
— Слушай, — сказал я, — еще ж не вечер?
Аня только улыбнулась.
Потом я снова рассказывал, рассказывал, чуть не крича, споря с ветром и шуршанием шин, сидя вполоборота и уже привычно, помогая пальцами обеих рук, обретать своим словам убедительность и правдивость. В конце концов, я сказал, что это — дело моей жизни.
— И если у нас есть хоть капля гордости за свой народ и свою страну, хоть грамм национального достоинства, гран! — заключил я, — мы должны положить его на алтарь отечества…
— Да ладно тебе, — остановила она поток моего высокого красноречия, — нельзя быть патриотом страны, где идет поголовный мор, где… Ну, да ладно, ты все это знаешь, ты скажи: почему ты считаешь это делом своей жизни? Пройдет год или два, ты добьешься каких-то результатов и придет к тебе какой-то успех, мир признает тебя, но достигнуть того, о чем ты мне так страстно рассказываешь, согласись, невозможно.
— Как ты не поймешь…
— Я понимаю, что я в этой игре — просто никто, но, ты послушай меня: и никто может быть прав. Тебе вскоре наскучит вся эта кутерьма с улучшением человеческой породы и ты захочешь стать известным картежным шулером или неизвестным вором, или режиссером кино, а то и отцом большого семейства.
— Что все это значит?
— Это значит, что ты снова пойдешь нарасхват и вразнос.
— Ань, послушай.
— Где гарантии того, что таких метаморфоз с тобой больше не произойдет, не случится? Даже ты не в силах изменить работу своих генов. Все твои утопические аферы сидят в них, как… как пули в обойме. Дай им только волю!
— Почему же как пули? Как зерна добра…
— Гены, ты же это прекрасно знаешь, как стальные оковы, держат каждого в своем стойле. Разве не так? И, главное, согласись — человек всегда грешен и никогда совершенным не станет. А его неистребимая вера в то, что из дерьма можно сделать пулю, выстроить, как ты предлагаешь, какую-то пирамиду справедливости и добра, эта вера ведет к катастрофам, к таким потрясениям, в сравнении с которыми мелкие жизненные неурядицы и даже трагедии кажутся манной небесной на парном молоке. История натоптана такими примерами, как энергией атом…
— То как пули, теперь как атом…
— Перестань придираться к словам. Плата за воплощение утопий всегда была очень велика, и ты это тоже знаешь. Но тебе нужна помпа, ты жаждешь славы, величия. Тебе хочется влиять на потоки сознания…
Аня не давала мне вставить слова. Я взял ее за руку и крепко сжал пальцы. Я понятия не имел, о чем сейчас буду говорить, теперь мне было необходимо остановить поток ее холодного скептицизма.
— Ань, смотри, — сказал я, ударяя указательным пальцем правой руки по ее правому колену, — смотри, слушай. Во-первых…
И я опять пустился в перечисление своих доводов. Я говорил быстро и горячо. Да, я был сродни великим ораторам всех времен и народов, Аристофаном, Эмпедоклом, Цицероном и всеми ими вместе взятыми, Гераклом современного красноречия и убеждения. Море моих слов бурлило и стонало, клокотало в моем горле, а слова просто кипели и пенились, им было тесно в моей луженой глотке. Я слышал, как умопомрачительно высоко звучало «дом, Родина, величие, вечность, честь…».
Юля бы, услышав все это, сказала: «Ты просто Цезарь в сенате!».
Аня слушала, рассматривая свои красивые руки, и не сделала ни единой попытки остановить меня. Когда через полчаса или час пыл мой поугас и у меня исчез запас нужных слов, я поймал себя на том, что стал повторяться. Аня оторвала взгляд от своих восхитительных пальчиков и посмотрела мне в глаза так, как она всегда смотрит, требуя тишины.
— Что? — только это и произнес я. И умолк на полуслове, словно меня сразила пуля снайпера.
Аня улыбнулась своей обворожительной улыбкой с ямочками на щеках.
— Toute la vie est dans l’essor (Жизнь — это вечный взлет, — фр.), — едва слышно произнесла она, — это единственный путь к совершенству.
— Что-что? — не расслышал я.
На мгновение воцарилась тишина.
— Рестик, — затем миротворно и нежно проговорила она, — я уже сказала тебе, что трудно быть патриотом страны, народ которой погряз в дерьме. Это — первое. И второе — гимны, родной мой, мне не нужны.