«Тинннн-н-н…».
— Ты что-то сказала? — спросил я.
— Это ты сказал: — как апрель!
«Тинннн-н-н…».
Ах, «Тинн»!..
Я понимал: это уже Тинин колокол зрел у меня в голове.
— …и его, представь себе, обвинили в том, что он не способен написать дерево, похожее на дерево, — рассказывала Аня.
— Альберта?— вырвалось у меня.
— Матисса…
Аня замолчала, взяла меня под локоть и заглянула в глаза, как заглядывают мертвому.
— Все?— спросила она.
Я утвердительно кивнул и показал на часы, мол, пора уходить. Но ведь спешить было некуда. Когда мы подошли к машине, Аня задумчиво произнесла:
— И знаешь, что он ответил?
— Кто?
— Твой Матисс.
— Извини…
— Он сказал, что если кому-то нужно, чтобы дерево походило на дерево, пусть пригласит фотографа.
Какое-то время мы ехали молча, затем Аня спросила:
— Что-то случилось?
«Тиннн-н-н…».
— Да, — сказал я.
Затем я попытался выяснить, не знает ли она, как работает Лувр. Мне необходимо было увидеть своими глазами картины с изображением Наполеона. Я надеялся найти на какой-нибудь из них ту самую салфеточку, нитка из которой лежала у меня в кармане. Зачем? Я не мог ответить на этот вопрос.
— Зачем тебе сейчас это?— спросила Аня, — посмотри на моем сайте.
Она кивнула на свой серебристый note-book.
— Рест, что-то случилось?
Аня ждала ответа на свой вопрос, но я тоже выжидал, и как только мы пересекли невидимую границу Монако, я произнес:
— Я украл.
— Все воруют, — спокойно сказала на это Аня, — что ты украл?
— Что, что?..
— Рест, ты не в себе, тебе плохо?
Она сбавила скорость и затем остановила машину у самого края отвесной скалы.
— Рассказывай, — потребовала она.
Я с трудом нащупал пальцами ниточку и извлек ее из кармана как бесценную реликвию.
— Вот.
— Что там у тебя?
Было не настолько темно, чтобы ее нельзя было разглядеть. Я вцепился в нее тремя пальцами так, что кисть моя задрожала.
— Вот, — повторил я, — смотри.
— Что это?
Чтобы не рисковать, я оторвал кусочек туристской карты и завернул в нее ниточку. Аня больше ни о чем не спрашивала, наблюдала за моими действиями и молчала. Так прошло минуты две-три, а затем я все рассказал. Когда я кончил, Аня расхохоталась.
— Ворюга!— сказала она, смеясь, — с кем я связалась.
«Тиннн-н-н…» — звенел её колокол.
— По ком звенел? — спрашивает Лена.
— По мну! — говорю я, начиная злиться.
— Когда ты злишься, — говорит Лена, — наши белые ночи становятся ещё белее! Если хочешь — как твой чаячий пух!.. И что? Что твоя Аня?..
Ах, Аня! Аня тогда… Да-да, так и сказала: «Ворюга!».
— Что будем делать?— спросил я.
Аня просто выперла на меня свои зенки:
— Ты еще спрашиваешь!
И мы, лихорадочно обнажая себя, тут же стали сдергивать с себя непокорные одежды.
— Слушай, а ты и в самом деле… маньяк! — говорит Лена.
— Ты на себя посмотри — хоть прикройся…
«Тиннн-н-н…».
Глава 19
При каждом удобном случае мы с Аней занимались любовью в любых самых невероятных условиях. В самых неудобных! Эта жадная жажда жизни проявлялась на каждом шагу!
— Ты не представляешь, — призналась она, — сколько лет я ждала этой минуты…
Я порывался было спросить про все эти длинные годы...
— Ни о чем не спрашивай, — закрывала она мне рот ладошкой, — лучше не спрашивай.
Я и не спрашивал.
— Знаешь, как я соскучилась здесь по родному славянскому духу, по широкой открытой душе, по крепкому русскому телу… Тебе трудно это понять. Но все они, все, эти французики и английцы, и америкашки, и япошки, да все подряд, весь этот вражий мир… У них все чужое!
Мы словно гнались за утерянным счастьем, настигая его на каждом повороте, на каждой одинокой скамье, под каждым одиноким деревом, на парапете моста и в морской воде, и в спальне, и на остывшем ночном песке, везде, где оно, наше счастье, настигнутое нашими горячими телами, предоставляло нам возможность искупить друг перед другом вину и мою слепоту.
Я был сражен ее жадностью, ее ненасытностью, я был выпит ею до дна, выхолощен до края.
— Я так счастлива, счастлива… Я уже хочу, сейчас, здесь…
Я старался, как мог, и все же чувствовал себя не вполне раскованно. Для меня было не совсем привычно выискивать среди дня укромные места, чтобы не быть застигнутыми врасплох каким-нибудь ротозеем.
— Будь проще, — сказала мне Аня, — секс — это ось, на которую нанизано все человечество, все живое. Здесь все к этому относятся, как к лечению. К тому же, это лучшее из лекарств, которые я знаю.
— Мы же не просто занимаемся сексом, — буркнул я, — мы ведь с тобой…