Я был счастлив. Теперь мы говорили о чем попало.
— Скажи, и здесь пляшут твои красавицы?— спросил я.
— Танцуют. И здесь, и везде, где есть толстосумы и старые пердуны. Они жить не могут без наших красивых ножек. Наши ножки — как куриные окорочка, только у них другие покупатели. Поэтому они не пляшут, а танцуют. Пляшут на дискотеках и в подтанцовках, в разных там шоу и на свадьбах… А у нас танцуют.
Аня сказала все это спокойным ровным тоном, по-прежнему любуясь полетом чайки. «Пляшут» — это был еще один мой промах. Я понимал, что все эти пляски с безукоризненно четким и гармоничным выбрасыванием высоко вверх и далеко в сторону чудодейственных голых ножек — это всего лишь яркое зрелище, фейерверк, за которым стоит фантастически тяжкий труд.
— Тебе все еще нравится быть на виду?— спросила Аня, чтобы заполнить возникшую паузу.
Я рассмеялся, хотя ничего смешного в ее вопросе не было.
— Идем отсюда, — сказала она, когда я попытался задержаться у толпы любопытствующих, — я долго не могу находиться среди праздных людей.
Я посмотрел ей в глаза.
— Меня от них тошнит, — сказала она и, кивнув в сторону какой-то звезды Голливуда, спросила, — ты думаешь, ей нужна твоя Пирамида? Она и без нее блестит.
— Блестит. Но не блистает. Не все то золото, что…
— Ты уверен, что ей нужна твоя Пирамида, — спросила Аня еще раз.
— Конечно!— сказал я, — они же однобоки, как камбалы. Ты попробуй сунуть ее в парикмахерши или банщицы, она пропадет.
— Она уже никогда не станет банщицей.
— Никто этого не знает. Все зависит от высоты, с которой ей придется падать.
— Разве эти уже не живут на ее вершине?
— На вершине, запомни — Бог. А эти карабкаются по ее граням, как солдаты во время штурма крепости, кто выше, кто ниже, а кто-то уже летит кубарем, сбивая других… Мы тоже где-то там, а где — может сказать только наука. Нужно считать кванты.
— И этому пузырю, — спросила Аня, провожая глазами раздутого во все стороны колобка в белых шортах с розовой лысиной, — тоже нужна твоя Пирамида?
— Этому в первую голову.
Мы говорили и говорили…
— Отсюда рукой подать до… Два-три часа быстрой езды и ты в…
В Мадриде, в Кельне, в Осло, в Берне… Да где хочешь, где заблагорассудится. Два-три-четыре часа… Ну, пять-шесть... Ты в самом пупе Европы…
— Пуп, как раз там, дома…
— Да, там. Но там нет жизни, там — гроб… Ты же знаешь.
Она на секунду умолкла, затем тихо произнесла:
— Как жаль родину…
А затем:
— И ты же не туда меня зовешь, а в Чикаго.
— Чтобы вернуться туда.
Солнце слепило глаза и Аня надела светозащитные очки.
— Ты должна вот что понять: в мире нет справедливости. И нам предстоит найти рецепт для ее торжества. Нам придется хорошо попотеть, но согласись — это достойно.
Аня кивнула: достойно.
— Слушай, — сказала она, — а ведь прав Альберт: что если нам попробовать осуществить это у нас дома?
— Альберт прав, но ты же знаешь, что у нас правят люди, которым наша страна не нужна. Им, извини, насрать на страну и ее жителей… Страна вымирает, полным ходом идет этноцид.
Аня вдруг резко затормозила и, сняв очки, уставилась на меня.
— А тебе?— спросила она.
Губы ее были плотно сжаты, а взгляд резал меня холодным ножом.
Я вспомнил этот взгляд, эти сжатые губы, эти обескровленные пальцы, сжимающие рулевое колесо так, что казалось — из него вот-вот брызнут капли крови. Аня жаждала правды, которая бы вышвырнула коту под хвост все ее сомнения. Что ж, желаете знать звонкую правду — пожалуйста!
— Иисус, — как можно более хладнокровно и тихо сказал я, — разработал свое учение не только для своей страны, но для всех и каждого на планете. Он…
— И был своими распят!
— Он уже на заре зарождения человечности понимал, что люди ничем не отличаются друг от друга, как не отличаются две капли сока березы, или нашей с тобой крови.
— И был распят!
Я кивнул в такт ее восклицанию и продолжал тем же тоном.
— Генотип человека один. Он — человеческий: 46! У китайца, индуса, афроамериканца и пигмея — только 46 хромосом. Как и у парикмахера, президента, проститутки и твоего любимчика Алена Делона… Только у Него двадцать три.
— Двадцать три?
— Ага.
— И за это Он был распят!
— Ну, конечно! Не в этом ведь дело.
— И тебя вознесут. Не на крест. А закажут или засунут в психушку, как... Ты этого хочешь?
— Да. Я тоже хочу быть распятым. На своем кресте — на Пирамиде.
Я наслаждался тем, что сказал и ждал от Ани следующего вопроса. Мне достаточно было сидеть с ней рядом и ошеломлять ее новыми и новыми пассажами и перспективами. Мы снова мчались во весь опор, и в конце концов Аня задала свой вопрос, который, по всей видимости, давно ее мучил.