— Я… подумаю, — выдавливает он наконец, отводя взгляд. Его пальцы сжимают зажигалку так, что она впивается в ладонь.
Сайлас смеется, отступая назад, и тьма завода, кажется, расступается перед ним. — Подумай, — говорит он, и в его голосе — насмешка, но и обещание.
— Найдешь меня, когда будешь готов. Я всегда рядом, парень.
Он разворачивается и уходит, его фигура растворяется в тенях, а сигаретный дым вьется за ним, как хвост кометы. Арт стоит, прислонившись к стене, и чувствует, как сердце колотится, как хромовый статик ревет, но теперь в нем есть что-то новое — не надежда, не страх, а искра, темная и опасная. Он не знает, кто такой Сайлас, но чувствует: эта встреча была не случайной. И этот завод, этот город, этот хаос — они все ведут его куда-то, куда он, возможно, не готов идти.
Солнце висит над городом, как тусклая лампочка, едва пробиваясь сквозь серую пелену облаков. Арт Кейн шагает по тротуару, его худощавое тело утопает в выцветшей черной куртке, а темные волосы, спутанные и влажные от утреннего тумана, падают на лоб, закрывая глаза — большие, с черными кругами, которые делают его похожим на призрака, случайно забредшего в мир живых. Его шаги неровные, будто он не уверен, куда идет, но останавливаться нельзя — хромовый статик в голове, этот неумолкающий шум, гонит его вперед, как ветер гонит мусор по переулкам. После встречи с Сайласом на заброшенном заводе что-то в нем сдвинулось — не к лучшему, не к худшему, а в сторону, которую он не может понять. Тот голос, те слова — «принять хаос» — цепляются за него, как ржавчина, но где-то в глубине звучит другой голос, мягкий, почти заглушенный: Элиза. «Ты не должен быть один».
Он пытается ухватиться за ее слова, как за спасательный круг. Она говорила о свете, о том, что за тенями есть что-то большее. Арт не верит в это — он давно не верит ни во что, — но усталость и страх, которые грызут его изнутри, толкают его искать. Искать что? Смысл? Красоту? Связь? Он не знает. Но он идет, потому что стоять на месте — значит тонуть.
Его путь начинается с парка, того самого, где он встретил Элизу. Днем он выглядит иначе: солнечные блики играют на мокрой траве, дети бегают, визжа, голуби лениво клюют крошки у скамеек. Арт садится на одну из них, сжимая в кармане зажигалку, и смотрит. Старается увидеть то, о чем говорила Элиза. Дети смеются, их куртки мелькают яркими пятнами — красным, синим, желтым. Молодая пара проходит мимо, держась за руки, их лица светятся чем-то, что Арт не может назвать. Он щурится, как будто это поможет разглядеть «невидимое», но все, что он чувствует, — это укол зависти, смешанной с пустотой. «Почему я не могу так?» — шепчет хромовый статик, и его голос язвителен, как всегда. — «Они живые, а ты — ошибка».
Он встает, уходит, не оглядываясь. Парк не дал ответов, только усилил шум в голове. Следующая остановка — музей, маленький, почти забытый, в старом районе города, где дома, покрытые облупившейся штукатуркой, кажутся такими же уставшими, как он сам. Он бывал здесь в юности, когда еще верил, что искусство может что-то значить. Внутри пахнет воском и пылью, а свет, льющийся через высокие окна, мягкий, почти теплый.
Арт бродит между картинами, его шаги гулко отдаются в пустых залах. Портреты, пейзажи, абстракции — он смотрит на них, пытаясь почувствовать хоть что-то. Одна картина — буря на море, с черными волнами и разорванным небом — задерживает его взгляд. Она похожа на его разум: хаос, ярость, безысходность. Но даже она не трогает его. «Просто краска на холсте, — шепчет он себе. — Просто ложь».
Смотритель, пожилая женщина с седыми волосами, замечает его. — Нравится? — спрашивает она, ее голос хриплый, но добрый. — Это местный художник, давно умер. Говорят, он писал свои страдания.
Арт смотрит на нее, его брови нахмурены, как всегда.
— Страдания, — повторяет он, и его голос звучит глухо, как эхо в пустой комнате.
— А что потом? Они… ушли?
Женщина пожимает плечами, ее глаза, выцветшие от времени, смотрят на него с легким любопытством. — Кто знает? Может, да. Может, нет. Искусство не спасает, но иногда помогает дышать.
Арт кивает, но ее слова скользят мимо, как дождь по стеклу. Он уходит из музея, чувствуя, как хромовый статик становится громче. Искусство не помогает дышать. Ничто не помогает. Он идет дальше, в старый район, где когда-то жил с родителями, до того, как все развалилось. Улицы здесь узкие, дома — низкие, с покосившимися заборами и окнами, забранными ставнями. Он останавливается у дома, который когда-то был его.