Теперь он чужой: стены перекрашены, во дворе — детский велосипед, на крыльце — горшки с цветами. Он пытается вспомнить, каково это — жить здесь, смеяться, играть, быть ребенком. Но воспоминания — как старые фотографии, выцветшие и рваные. Он ничего не чувствует, кроме пустоты.
— Эй, ты кто? — голос вырывает его из оцепенения. Мальчишка, лет десяти, стоит у забора, держа мяч. Его глаза любопытные, но настороженные.
Арт смотрит на него, его лицо — маска усталости и отчуждения.
— Никто, — бормочет он, отводя взгляд. — Просто… проходил мимо.
Мальчишка хмурится, но не уходит.
— Ты странный, — говорит он прямо, как умеют только дети.
— Чего ты тут стоишь?
Арт хочет ответить, но слова застревают. Он смотрит на мальчишку, на его грязные кроссовки, на мяч, который тот вертит в руках, и чувствует, как что-то сжимается в груди. «Я ищу, — хочет сказать он. — Ищу то, чего не вижу. То, чего, может, и нет». Но вместо этого он просто пожимает плечами и уходит, чувствуя, как взгляд ребенка жжет ему спину.
Он бродит еще час, может, два. Старый книжный магазин, где пахнет бумагой и плесенью. Забегаловка, где он когда-то пил кофе с друзьями, которых давно нет. Мост над рекой, чья вода кажется черной, как его мысли. Везде он ищет — смысл, красоту, связь, что угодно, — но находит только отражения своего одиночества. Проблески надежды, которые зажигаются в нем — от слов Элизы, от воспоминаний, от случайных моментов — гаснут так же быстро, как искры от его зажигалки. Хромовый статик неумолим, он заглушает все, даже эти слабые попытки.
К вечеру Арт останавливается на набережной, где река лениво течет под серым небом.
Он садится на скамейку, смотрит на воду, на огни города, которые начинают зажигаться, как звезды в чужом небе. Его пальцы находят зажигалку. Щелк. Пламя. Щелк. Темнота. Он думает о Сайласе, о его словах — «принять хаос». Это кажется проще, чем этот бесконечный поиск, чем эта борьба за то, чего он не может найти. Но где-то в глубине, под слоем статика, звучит голос Элизы, и он держит его, как последнюю ниточку, которая еще связывает его с миром.
«Невидимое, — шепчет он, глядя на реку. — Где ты?»
Но река не отвечает, и город молчит, и Арт остается один, с хромовым статиком, который становится его единственным спутником.
Сумерки обволакивают город, как дым, смягчая его острые углы, но не его холод. Арт Кейн сидит за столиком в маленькой кофейне, куда Элиза уговорила его зайти. Это не та дыра, где он пил горький кофе в одиночестве, а место, которое она назвала «уютным» — с деревянными столами, теплым светом ламп и запахом свежесваренного эспрессо, смешанным с ванилью. Стены украшены картинами местных художников, а из колонок льется тихая музыка — что-то джазовое, мягкое, как будто созданное, чтобы успокаивать. Но для Арта этот уют — как чужая одежда, которая жмет и давит. Его худощавое тело, утопающее в выцветшей черной футболке и потрепанной куртке, кажется неуместным среди этой теплоты. Темные волосы падают на лоб, закрывая глаза — большие, с черными кругами, которые делают его похожим на человека, потерявшегося в вечной ночи.
Элиза сидит напротив, ее руки обнимают кружку с чаем, и пар поднимается, как призрак, между ними. Она выглядит живой, настоящей: каштановые волосы слегка растрепаны, зеленый шарф небрежно свисает с шеи, а глаза — теплые, но с легкой тенью усталости — смотрят на Арта с той же осторожной заботой, что и в парке. На ней свитер, мягкий, кремового цвета, и тонкое серебряное кольцо на пальце, которое она теребит, когда нервничает. Она пытается заполнить тишину, рассказывая о какой-то выставке, которую видела на прошлой неделе, о картине с яркими мазками, которые напомнили ей закат. Ее голос — как солнечный луч, пробивающийся сквозь тучи, но Арт не может поймать его тепло. Он кивает, смотрит в свою кружку, где кофе остывает, покрываясь жирной пленкой, и чувствует, как хромовый статик в голове шепчет: «Ты не принадлежишь сюда. Ты не принадлежишь ей».
— Арт, — Элиза замолкает, наклоняясь чуть ближе, и ее голос становится тише, интимнее.
— Ты здесь? Я имею в виду… с нами, со мной?
Он поднимает взгляд, и ее глаза — такие живые, такие открытые — бьют его, как свет в темноте. Он хочет ответить, хочет сказать что-то, что не прозвучит как ложь, но слова вязнут в горле. Вместо этого он пожимает плечами, и этот жест, его привычная броня, делает его еще более далеким.