— Я… да, — бормочет он, но его голос хриплый, неубедительный.
— Просто… устал.
Элиза кивает, но в ее взгляде — тень разочарования, которую она пытается скрыть. — Я понимаю, — говорит она, хотя они оба знают, что это не совсем правда. Она отпивает чай, смотрит в окно, где улица оживает вечерней суетой. — Знаешь, я думала, может, нам стоит сходить куда-нибудь. Не сюда, а… не знаю, в кино, или на тот мост, где ты любил бывать. Помнишь?
Арт помнит. Мост над рекой, где он стоял вчера, глядя на черную воду и ища то, чего не видит. Он кивает, но в его груди — холод, как будто кто-то открыл окно в зиму. Он хочет сказать ей, что это бесполезно, что он не чувствует ничего, даже когда смотрит на нее, даже когда слушает ее голос. Но он молчит, потому что правда слишком тяжелая, слишком острая. Вместо этого он говорит: — Может быть. Посмотрим.
Элиза улыбается, слабо, но искренне, и эта улыбка режет его сильнее, чем любой упрек. Она хочет помочь, хочет вытащить его из той тьмы, в которой он тонет, но Арт не знает, как принять ее руку. Он смотрит на нее, на ее пальцы, теребящие кольцо, на ее шарф, который кажется единственным ярким пятном в этом сером мире, и чувствует, как пропасть между ними растет. Хромовый статик шипит: «Ты слеп, Арт. Слеп к ней, к счастью, ко всему».
Они выходят из кофейни, и вечерний воздух встречает их прохладой. Улица полна жизни: люди спешат домой, смеются, обнимаются. Молодая пара проходит мимо, их руки переплетены, их голоса звенят от радости. Чуть дальше — старик, продающий цветы, улыбается покупательнице, а та смеется, нюхая букет. Даже подростки, катающиеся на скейтбордах, излучают энергию, которую Арт не может понять. Он смотрит на них, на их лица, их движения, и чувствует себя еще более чужим, как будто он — тень, скользящая среди живых. Их счастье — это язык, которого он не знает, мелодия, которую он не слышит.
Элиза замечает его взгляд, останавливается.
— Что? — спрашивает она, ее голос мягкий, но с ноткой тревоги.
— Ты опять где-то не здесь.
Арт смотрит на нее, и его лицо — маска усталости и отчуждения. Он хочет сказать правду, хочет крикнуть, что он не видит того, что видят они, что ее тепло, ее забота — это как свет, который обжигает, потому что он не знает, как в нем жить. Но вместо этого он говорит:
— Ничего. Просто… шумно.
Она хмурится, но не настаивает. Они идут дальше, и ее рука случайно касается его, но он отстраняется, почти рефлекторно. Элиза не говорит ничего, но ее молчание громче слов. Они доходят до ее дома — старого здания с облупившейся штукатуркой, но с яркими занавесками в окнах. Она останавливается у подъезда, смотрит на него, и в ее глазах — смесь надежды и боли.
— Арт, — говорит она тихо, — я не знаю, что с тобой происходит, но я хочу помочь. Правда. Просто… дай мне шанс.
Он смотрит на нее, и на секунду кажется, что он может открыться, может рассказать про хромовый статик, про Сайласа, про этот город, который душит его. Но слова умирают, как всегда. Он кивает, бормочет: — Я попробую, — но они оба знают, что это ложь.
Элиза кивает, ее губы сжимаются в тонкую линию.
— Хорошо, — говорит она, и ее голос дрожит, как будто она борется с собой.
— Спокойной ночи, Арт.
Она уходит, и дверь подъезда хлопает за ней, как точка в их разговоре. Арт стоит, глядя на пустую улицу, где огни мигают, как далекие звезды. Он чувствует, как холод заполняет его, как хромовый статик становится громче, заглушая даже эхо ее голоса. Он слеп — не к миру, не к людям, а к тому, что делает их живыми. К любви, к счастью, к Элизе. И эта слепота — не просто тьма, а пропасть, в которую он падает, не в силах остановиться.
Ночь разрывает город, как старое полотно, обнажая его гниющую подкладку. Арт Кейн стоит в темном переулке, где асфальт блестит от дождя, а неоновые вывески мигают, как больные глаза. Его худощавое тело дрожит, куртка, пропитанная сыростью, липнет к коже, а темные волосы, мокрые и спутанные, закрывают лицо, делая его похожим на утопленника, которого море выбросило на берег. Глаза — большие, с черными кругами — мечутся, ловя тени, которые, кажется, движутся сами по себе. Хромовый статик в его голове больше не шепчет — он ревет, как гитарное соло, раздирающее воздух, как нож рвет плоть. Это не просто шум. Это буря, которая пожирает его разум.
Он не помнит, как оказался здесь. После ухода Элизы, после ее слов, которые жгли, как кислота, он бродил по улицам, пытаясь заглушить боль. Бар. Еще один. Потом — темный подвал, где воздух был густым от дыма и химии. Там был Сайлас. Или его тень. Арт не уверен. Тот хищный взгляд, кривая улыбка, слова, которые вползли в него, как змеи: «Попробуй. Это выключит шум». Маленькая таблетка, горькая, как его собственная жизнь, скользнула по языку. И теперь реальность трещит по швам, как старая кинопленка, застрявшая в проекторе.