Переулок оживает, но не так, как должен. Стены, покрытые облупившейся краской, начинают пульсировать, как кожа, под которой бьется сердце. Граффити — кричащие лица, черепа, змеи — оживают, их глаза следят за Артом, их рты шепчут его имя, но голоса искажены, как будто кто-то крутит ручку радио, ловя помехи. «Арт… Арт… ты слеп… ты мертв…» Он зажимает уши, но хромовый статик только громче, он внутри, он — это он. Его сердце колотится, как барабан, каждый удар отдается в висках, в груди, в костях.
Он спотыкается, падает на колени, асфальт режет ладони. Кровь, темная и липкая, течет по пальцам, но когда он смотрит, она превращается в ртуть, в жидкий металл, который ползет по его коже, как живой. «Это не реально, — бормочет он, но его голос тонет в реве статика. — Это не реально!» Но реальность смеется над ним, ее смех — как скрежет металла, как вой сирен, как голос Сайласа, который звучит повсюду: «Прими хаос, парень. Стань им».
Арт поднимается, шатаясь, и бежит, но переулок бесконечен, он изгибается, как лабиринт, стены смыкаются, как челюсти. Неоновые вывески над головой взрываются, осыпая его искрами, которые жгут кожу, как кислота. Он кричит, но звук рвется, как бумага, и из его горла вырывается не голос, а шипение, как у сломанного телевизора. Его тело кажется чужим — кожа трескается, как сухая земля, и под ней — не кровь, а провода, мигающие лампы, ржавые шестерни. Он бьет себя по груди, пытаясь остановить это, но каждый удар только усиливает боль, как будто он раскалывает себя изнутри.
Впереди — фигура. Элиза? Нет, не она. Это он сам, его отражение, но искаженное, как в кривом зеркале. Его двойник стоит, ухмыляясь, его глаза — пустые, как черные дыры, его кожа — серая, покрытая трещинами, из которых сочится что-то темное, маслянистое. «Ты слеп, — говорит двойник, и его голос — это хромовый статик, чистый и оглушающий. — Слеп к счастью, слеп к любви, слеп к себе». Арт хочет ответить, но его рот заполняется металлическим вкусом, и когда он сплевывает, на асфальт падают не слюни, а осколки стекла.
Он бежит дальше, но город меняется. Улицы превращаются в туннели, стены — в плоть, пульсирующую и горячую. Он видит лица — Элизы, Сайласа, незнакомцев из баров, детей из парка — но они искажены, их рты растянуты в крике, их глаза текут, как воск. «Ты один, — шепчут они, их голоса сливаются в хор. — Ты всегда был один». Арт падает, его руки цепляются за землю, но она мягкая, как гниющая плоть, и его пальцы проваливаются в нее, вытаскивая комки, которые шевелятся, как черви.
Он кричит, но крик тонет в статике. Его разум рвется, как ткань, и он видит себя со стороны — маленькую фигурку, корчащуюся в центре калейдоскопа из света и тьмы. Небо над ним трескается, как стекло, и из трещин льется не дождь, а шум, чистый хромовый статик, который заполняет его легкие, его вены, его кости. Он тонет в нем, но это не смерть — это что-то хуже. Это растворение. Его тело распадается, кожа отслаивается, как старая краска, мышцы превращаются в провода, кости — в ржавый металл. Он становится частью статика, частью хаоса, который Сайлас обещал ему принять.
Но где-то в глубине, под слоем ужаса, звучит голос. Элиза. «Ты не должен быть один». Это слабо, почти не слышно, но достаточно, чтобы Арт вцепился в него, как в последний осколок реальности. Он открывает глаза — или думает, что открывает, — и видит не переулок, а свою квартиру. Он лежит на полу, среди окурков и пустых банок, его тело дрожит, пот пропитал футболку, а горло саднит, как будто он кричал часами. Хромовый статик все еще здесь, но он тише, как эхо далекой бури.
Он сжимает кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Кровь, настоящая, течет по пальцам, и это больно, но эта боль — доказательство, что он еще жив, что он не растворился. Он дышит, тяжело, рвано, и смотрит на потолок, где тени от уличных фонарей рисуют узоры, похожие на лица. Сайлас? Элиза? Он не знает. Он знает только, что только что заглянул в бездну, и она посмотрела на него в ответ.
Арт закрывает глаза, и хромовый статик шепчет, но теперь это не приказ, а насмешка. Он не знает, был ли это сон, галлюцинация или что-то еще. Он знает только, что контроль ускользнул, и то, что он видел — этот калейдоскоп ужаса, этот распад — было не просто видением. Это было предупреждением. И он боится, что следующий раз он не выберется.
Свет в больничной палате режет глаза, как скальпель. Он холодный, стерильный, льется из флуоресцентных ламп, которые гудят, как далекий отголосок хромового статика. Арт Кейн лежит на узкой койке, его худощавое тело кажется еще более хрупким под тонким больничным одеялом. Его лицо — бледное, почти прозрачное, с черными кругами под глазами, которые теперь выглядят как синяки. Темные волосы, слипшиеся от пота, прилипли ко лбу, а губы — сухие, потрескавшиеся — едва шевелятся, когда он дышит. Его руки, лежащие поверх одеяла, дрожат, пальцы сжимают ткань, как будто это единственное, что держит его в этом мире. Он не помнит, как оказался здесь. Переулок, таблетка, калейдоскоп ужаса — все это расплывается, как чернила в воде, но ощущение распада, того, как его разум трещал по швам, все еще жжет, как свежая рана.