Палата маленькая, удушающе чистая. Белые стены, белый потолок, белый линолеум — все это кажется насмешкой над его внутренним хаосом. Единственное окно забрано решеткой, за ним — серое небо и кусок города, который продолжает жить, не замечая его отсутствия. На тумбочке у кровати — пластиковый стакан с водой и пара пустых упаковок от таблеток, чьи названия Арт не может разобрать. Запах антисептика висит в воздухе, смешиваясь с чем-то металлическим, что, кажется, исходит от него самого. Хромовый статик притих, но не исчез — он затаился, как зверь, выжидающий момент для прыжка.
Дверь скрипит, и в палату входит Элиза. Она выглядит неуместно живой в этом стерильном аду: каштановые волосы собраны в небрежный пучок, зеленый шарф, как всегда, свисает с шеи, а глаза — теплые, но полные тревоги — ищут его взгляд. На ней джинсовая куртка, усыпанная значками, и свитер, который кажется слишком большим для ее хрупкой фигуры. В руках она держит бумажный пакет, из которого торчит угол книги. Ее шаги тихие, но каждый звук отдается в голове Арта, как молоток по наковальне.
— Арт, — ее голос мягкий, но в нем дрожит что-то, что он не хочет слышать — страх, боль, надежда. Она подходит к кровати, садится на стул, который скрипит под ее весом.
— Как ты?
Он не смотрит на нее. Его взгляд прикован к потолку, где трещина, едва заметная, тянется, как шрам. «Как я?» — повторяет он про себя, и хромовый статик хихикает, как будто это самый смешной вопрос в мире. Он не знает, как ответить. Он не знает, кто он, где он, что он. Воспоминания о ночи — о том, как реальность рвалась, как его тело превращалось в провода и ржавчину — все еще цепляются за него, как паутина. Он боится закрыть глаза, боится, что увидит это снова. Но он не скажет ей. Не может.
— Жив, — бормочет он наконец, и его голос хриплый, как будто горло выстлано наждачной бумагой. Он поворачивает голову, смотрит на нее, и ее лицо — такое знакомое, такое мучительно близкое — вызывает в нем укол боли. Он не хочет ее здесь. Не хочет, чтобы она видела его таким — сломанным, пустым, жалким.
Элиза кивает, но ее губы сжимаются, как будто она сдерживает слезы.
— Я была так напугана, — говорит она тихо, ее пальцы теребят край шарфа.
— Мне позвонили из больницы, сказали, что тебя нашли… в переулке. Что ты… — она замолкает, подбирая слова, — был не в себе.
Арт усмехается, но это звук без веселья, сухой, как треск ветки.
— Не в себе, — повторяет он, и его глаза, темные и пустые, смотрят куда-то мимо нее.
— Это теперь так называется?
— Арт, — ее голос становится тверже, но все еще мягким, как будто она боится, что он разобьется от резкого слова.
— Что случилось? Ты… ты принимал что-то? Или это… — она замолкает, но он знает, что она хочет сказать. Его разум. Его болезнь. Его хромовый статик.
Он отворачивается, смотрит в окно, где город продолжает свое равнодушное существование. Он не хочет говорить о таблетке, о Сайласе, о том, как он думал, что может утопить шум, но вместо этого чуть не утонул сам. Он не хочет, чтобы она знала, как близко он был к тому, чтобы не вернуться.
— Ничего, — говорит он, и это ложь, такая тяжелая, что кажется, она может раздавить их обоих.
— Просто… плохая ночь.
Элиза наклоняется ближе, ее рука касается его, но он вздрагивает, отстраняется, и ее пальцы замирают в воздухе.
— Ты не должен это скрывать, — говорит она, и в ее голосе — смесь отчаяния и упрямства.
— Я хочу помочь, Арт. Я всегда хотела. Но ты… ты отталкиваешь меня. Всех.
Он смотрит на нее, и ее слова — как нож, который вонзается в грудь. Он знает, что она права. Он видит это в ее глазах — боль, которую он причиняет, просто будучи собой. Но он не знает, как остановиться. Не знает, как впустить ее, как принять ее тепло, ее заботу. Хромовый статик шепчет: «Ты ее уничтожишь. Ты все уничтожаешь». И он верит этому голосу больше, чем ей.