— Я не хочу твоей помощи, — говорит он, и его голос холодный, резкий, как лезвие. Он ненавидит себя за эти слова, но они вырываются, как яд, который он не может удержать.
— Просто… оставь меня, Элиза. Тебе будет лучше.
Ее лицо дрогнет, как будто он ударил ее. Она открывает рот, хочет что-то сказать, но слова застревают. Ее глаза блестят, и Арт понимает, что она борется со слезами. Она встает, ее движения резкие, почти механические, и ставит бумажный пакет на тумбочку.
— Я принесла тебе книгу, — говорит она тихо, и ее голос дрожит.
— Подумала, может, тебе захочется… отвлечься.
Он не отвечает. Не смотрит на нее. Он слышит, как она идет к двери, как ее шаги замирают, как будто она ждет, что он скажет что-то, остановит ее. Но он молчит. Дверь закрывается с тихим щелчком, и тишина, которая следует, тяжелее, чем хромовый статик. Она давит на него, сжимает грудь, и он чувствует, как что-то в нем ломается — не с треском, а тихо, как треснувшее стекло.
Арт закрывает глаза, и образы из той ночи — туннели из плоти, лица, текущие, как воск, его собственное тело, распадающееся на провода — всплывают, как пузыри в болоте. Он боится, что это вернется. Боится, что он не сможет остановить это. Но больше всего он боится, что Элиза была его последним шансом, и он только что захлопнул дверь перед ней. Он решает — не осознанно, а инстинктивно, как животное, загнанное в угол, — отстраниться. От нее, от мира, от всего. Потому что так безопаснее. Для нее. Для него.
Хромовый статик шепчет, и теперь это не буря, а колыбельная — зловещая, но успокаивающая. Арт лежит, глядя в потолок, и чувствует, как его разум уходит в тень, где нет света, нет надежды, только тишина, хрупкая и пугающая, как затишье после бури.
Утро в городе — это как похмелье после долгой ночи: все движется, но с трудом, с надрывом. Арт Кейн стоит за прилавком в крохотном продуктовом магазине, где запах застарелого хлеба и моющего средства пропитал все, даже его кожу. После больницы он не вернулся в свою квартиру — слишком много теней, слишком много хромового статика, который, хоть и притих, все еще затаился в углах его разума. Вместо этого он нашел эту работу: временную, бессмысленную, но такую, где можно спрятаться среди полок с консервами и не думать. Его худощавое тело утопает в выцветшей черной футболке и мятых джинсах, а темные волосы, нечесаные, падают на лоб, закрывая глаза — большие, с черными кругами, которые делают его похожим на человека, который не спал годы. Его лицо, с вечно нахмуренными бровями, отталкивает, как табличка «Не входить».
Магазин — это клетка из флуоресцентного света и скуки. Полки забиты чипсами, газировкой, дешевыми конфетами, а радио в углу хрипит попсовую мелодию, которую Арт не узнает и не хочет узнавать. За кассой — его напарник, парень лет двадцати по имени Дэн, с веснушками и дурацкой улыбкой, которая, кажется, приклеена к его лицу. Дэн — из тех, кто считает, что жизнь — это комедия, и он в ней главный герой. Арт ненавидит его за это, хотя и не признается себе.
Покупателей мало. Утро буднего дня — не время для толп. Старуха в цветастом платке копается в кошельке, выуживая мелочь за батон хлеба. Мужик в рабочей куртке хватает пиво и уходит, не сказав ни слова. Арт пробивает товары, его движения механические, как у робота, который давно нуждается в ремонте. Хромовый статик в голове — теперь не буря, а низкий гул, как от старого холодильника, но он все еще здесь, напоминая о той ночи, о распаде, о Сайласе, чей голос иногда звучит в его снах. Он старается не думать об Элизе, о ее последнем взгляде в больнице, но ее зеленый шарф, как призрак, мелькает в уголках его памяти.
— Эй, Арт, — голос Дэна вырывает его из оцепенения. Парень стоит у прилавка, жуя жвачку, и ухмыляется, как будто знает секрет, который сделает мир лучше.
— Слыхал анекдот про кассира, который так медленно работал, что покупатели начали сами себе пробивать товары?
Арт смотрит на него, его брови сдвигаются еще ближе, делая лицо почти комично мрачным. Он не отвечает, просто продолжает сканировать пачку макарон, которую кто-то оставил на прилавке. Дэн, не замечая его реакции — или игнорируя ее, — хохочет, хлопая себя по колену.
— Прикинь, чувак, это ж про нас! Я вчера видел, как тетка сама себе чек выбивала, пока ты в подсобке тормозил!
Шутка повисает в воздухе, как дым от дешевой сигареты. Дэн ждет реакции, его глаза блестят, но Арт только вздыхает — длинно, тяжело, как будто выдыхает всю свою усталость. Звук этот — не смех, не раздражение, а что-то среднее, как скрип двери в заброшенном доме. Он кладет макароны в пакет и бормочет, едва слышно: