— Смешно.
Дэн моргает, его улыбка чуть тускнеет.
— Ну, чувак, ты прям душа компании, — говорит он, но в его голосе уже нет той уверенности. Он отворачивается, начинает перекладывать пачки сигарет за прилавком, но Арт чувствует его взгляд — быстрый, оценивающий, как будто Дэн пытается понять, что с ним не так.
«Они думают, я псих, — шепчет хромовый статик, и Арт почти видит, как эти слова мигают, как неоновая вывеска. — И они правы». Он смотрит на свои руки, которые пробивают очередную покупку — банку тунца. Его пальцы, длинные и нервные, дрожат, как будто не хотят подчиняться. Он ненавидит это место, этот магазин, этот свет, этот мир, где люди шутят, смеются, живут, а он — как тень, которая случайно попала в кадр чужой жизни.
— Эй, ты там не уснул? — голос покупателя, женщины средних лет в ярко-розовом пальто, заставляет его вздрогнуть. Она смотрит на него с раздражением, ее губы, накрашенные алой помадой, сжаты в тонкую линию.
— Я тут стою, а ты пялишься в никуда.
Арт моргает, его взгляд фокусируется на ней, но он не извиняется. Вместо этого он пробивает ее покупки — йогурт, бананы, пачку печенья — и говорит, его голос низкий, почти угрожающий:
— Мир не рухнет, если вы подождете секунду.
Женщина фыркает, забирает пакет и уходит, бросив на него взгляд, полный презрения. Дэн, стоящий рядом, качает головой.
— Чувак, тебе надо расслабиться, — говорит он, но в его тоне уже нет шутки, только легкая настороженность.
— Серьезно, ты как будто на похоронах работаешь.
Арт не отвечает. Он смотрит на кассу, на мигающий экран, на свои руки, которые кажутся чужими. Он чувствует, как пропасть между ним и этими людьми — Дэном, женщиной в розовом пальто, всеми остальными — становится шире, глубже. Они живут в мире, где можно шутить про кассиров, смеяться над мелочами, планировать ужин. А он — в мире, где каждый звук, каждый взгляд, каждая секунда — это напоминание о том, что он не принадлежит сюда. Хромовый статик шепчет: «Ты чужой, Арт. Ты всегда был чужой».
Он отворачивается, делает вид, что поправляет товар на полке, но его движения резкие, почти злые. Он хочет уйти, бросить эту работу, этот магазин, этот город. Но куда? В свою квартиру, где тени той ночи все еще ждут его? К Элизе, которую он оттолкнул, как отталкивает всех? К Сайласу, чей голос обещает забвение, но за какую цену? Он не знает. Он знает только, что каждый шаг, каждое слово, каждый вздох отдаляет его от мира, который он не может понять.
За окном магазина начинается дождь, мелкий, но упрямый, стучащий по стеклу, как пальцы призрака. Арт смотрит на него, и в отражении видит свое лицо — бледное, нахмуренное, с глазами, которые кажутся слишком большими для его черепа. «Шутка и вздох, — думает он, и в этом есть что-то почти смешное, но смех застревает в горле. — Это все, что у меня осталось».
День в городе тянется лениво, как будто кто-то разлил патоку на его улицы. Солнце, пробивающееся сквозь рваные облака, бросает пятна света на асфальт, и они дрожат, как отражения в луже. Арт Кейн бредет по парку, тому самому, где он встретил Элизу, но теперь он кажется другим — слишком ярким, слишком живым. Его худощавое тело утопает в выцветшей черной футболке и потрепанной куртке, а темные волосы, слипшиеся от утренней сырости, падают на лоб, закрывая глаза — большие, с черными кругами, которые делают его похожим на человека, чья душа давно покинула тело. Его шаги медленные, как будто каждый требует усилия, а пальцы, нервные и длинные, сжимают зажигалку в кармане, но он не щелкает. Не сейчас. Хромовый статик в голове притих, но его тень витает, как дым, готовый в любой момент вспыхнуть.
Парк полон жизни. Трава, еще влажная после ночного дождя, блестит, как будто усыпанная стеклом. Дети носятся по площадке, их визг и смех режут воздух, как звон колокольчиков. Мамы толкают коляски, старики сидят на скамейках, кормя голубей, а где-то вдалеке играет уличный музыкант — скрипка, чья мелодия парит над шумом, как птица. Арт идет, стараясь не смотреть на людей, но их присутствие давит, как воздух перед грозой. Он хочет уйти, спрятаться в своей квартире или в каком-нибудь темном баре, но что-то — может, остатки слов Элизы, может, усталость от самого себя — заставляет его остаться.
Он садится на скамейку у края площадки, подальше от толпы. Его взгляд скользит по парку, но не цепляется ни за что, пока не останавливается на группе подростков, сидящих на траве неподалеку. Их пятеро, они раскинулись на одеяле, смеются, перебрасываются шутками, жуют чипсы из огромного пакета. Одна девушка, с ярко-синими волосами и пирсингом в носу, хохочет так громко, что ее голос заглушает скрипку. Парень рядом с ней, в дурацкой панаме, падает на спину, держась за живот, как будто шутка была самой смешной в его жизни. Они живые, их радость — как свет, который Арт не может вынести. Он смотрит на них, и что-то в груди сжимается, не зависть, не злость, а боль — острая, как нож, вонзающийся между ребрами.