Он пытается отвести взгляд, но его глаза цепляются за другую сцену: молодая пара на соседней скамейке. Они сидят близко, их колени соприкасаются, а руки переплетены. Девушка, с рыжими локонами, что-то шепчет, и парень смеется, его лицо светится, как будто она только что подарила ему весь мир. Они касаются друг друга легко, естественно, как будто их тела знают язык, которого Арт никогда не выучит. Их счастье — это мелодия, которую он не слышит, картина, которую он не видит. Хромовый статик шепчет: «Ты слеп, Арт. Слеп к этому. Всегда был».
Он сжимает зажигалку в кармане так сильно, что она впивается в ладонь. Его дыхание становится тяжелым, прерывистым, как будто воздух в парке вдруг стал густым, как сироп. Он смотрит на детей, которые гоняются друг за другом, на их раскрасневшиеся лица, на их крики, полные жизни. Он видит старика, который улыбается, глядя на голубя, клюющего крошки у его ног. Он видит все это, и боль в груди становится невыносимой, как будто кто-то вырезает его сердце тупым лезвием. Это не зависть. Это осознание, что он — вне этого мира, вне этого света, вне этой радости. Он — тень, которая может только смотреть, но никогда не коснуться.
Его глаза жжет, и он понимает, что это слезы. Он не плакал… сколько? Годы? Он сжимает губы, пытаясь остановить это, но горячая влага скатывается по щекам, оставляя соленый привкус на губах. Он вытирает лицо рукавом, резко, почти злобно, но слезы не останавливаются. Они текут, как будто кто-то открыл шлюз, и он ненавидит себя за это, за эту слабость, за эту боль, которую он не может заглушить. Хромовый статик оживает, но теперь это не шум, а голос, его собственный, полный отчаяния: «Ты не можешь быть как они. Ты никогда не будешь как они».
— Эй, ты в порядке? — голос, мягкий и молодой, вырывает его из оцепенения. Он поднимает взгляд и видит одну из подросток с одеяла — ту, с синими волосами. Она стоит в паре шагов, ее пирсинг блестит на солнце, а глаза, ярко-зеленые, смотрят на него с любопытством и легкой тревогой.
— Ты… плачешь?
Арт смотрит на нее, его лицо — маска боли и смущения. Он хочет сказать что-то, солгать, что все в порядке, но слова застревают, как всегда. Вместо этого он встает, резко, почти спотыкаясь, и бормочет, его голос хриплый, надломленный:
— Все нормально. Просто… пыль в глазах.
Девочка хмурится, явно не веря, но не настаивает.
— Ну… ладно, — говорит она, пожимая плечами, и возвращается к своим друзьям, бросив на него последний взгляд. Арт чувствует, как ее любопытство жжет ему спину, как будто она видит его насквозь — его сломленность, его одиночество, его неспособность быть частью этого мира.
Он уходит, его шаги быстрые, почти бег. Парк остается позади, но смех, свет, жизнь цепляются за него, как паутина. Он идет, не разбирая дороги, пока не оказывается на пустынной улице, где дома, покрытые облупившейся штукатуркой, смотрят на него слепыми окнами. Он останавливается, прислоняется к стене, и слезы, которые он пытался сдержать, текут снова, тихо, беззвучно. Он не знает, почему плачет. Не знает, как остановиться. Он знает только, что счастье других — это зеркало, в котором он видит только свою пустоту.
Хромовый статик шепчет, и теперь это не насмешка, а колыбельная, горькая и безнадежная. Арт стоит, глядя на серое небо, и чувствует, как его сердце тонет в этой боли, в этом одиночестве, которое стало его единственным домом. Смех и слезы — они так близко, но для него они всегда будут на разных берегах.
День в городе тлеет, как недокуренная сигарета, оставляя за собой только пепел и горький привкус. В квартире Арта Кейна царит полумрак, несмотря на то, что за окном еще светло. Шторы, выцветшие и пыльные, пропускают лишь тонкие полоски света, которые ложатся на пол, как шрамы. Квартира — это его крепость и его тюрьма: продавленный матрас, заваленный мятыми простынями, окурки, рассыпанные по столу, пустые банки из-под пива, скомканные листы бумаги, на которых он когда-то пытался что-то писать. Запах застоялого табака и сырости пропитал все, даже его кожу. Арт сидит на краю матраса, его худощавое тело сгорбилось, как будто под тяжестью невидимого груза. Темные волосы, спутанные и немытые, падают на лоб, закрывая глаза — большие, с черными кругами, которые делают его похожим на призрака, застрявшего в этом мире. Его лицо, с вечно нахмуренными бровями, выглядит так, будто он забыл, как улыбаться.