Хромовый статик в его голове теперь не ревет, а гудит — монотонно, как сломанный вентилятор, заполняя тишину, которая стала его постоянным спутником. После парка, после слез, которые он не смог остановить, он вернулся сюда, в эту берлогу, где мир не может до него дотянуться. Но одиночество, которое он выбрал, не приносит облегчения — оно лишь углубляет пустоту, которая поселилась в нем, как паразит. Он смотрит на свои руки, длинные и нервные, лежащие на коленях, и они кажутся чужими, как будто принадлежат кому-то другому. «Сделай что-нибудь, — шепчет часть его разума, слабая, почти заглушенная статиком. — Сделай что-нибудь, чтобы почувствовать». Но что?
Его взгляд падает на старую акустическую гитару, прислоненную к стене в углу. Она покрыта пылью, струны, наверное, давно расстроены, но когда-то она была его спасением. Он брал ее в руки, перебирал аккорды, и музыка — пусть несовершенная, пусть сырая — уносила его туда, где хромовый статик не мог его достать. Он встает, медленно, как будто каждое движение требует неимоверных усилий, и берет гитару. Дерево холодное, шершавое, и от этого прикосновения в груди что-то сжимается — не надежда, не ностальгия, а что-то болезненное, как воспоминание о потерянном.
Он садится обратно на матрас, кладет гитару на колени, проводит пальцами по струнам. Звук резкий, диссонансный, как его собственные мысли. Он пытается настроить ее, крутит колки, но пальцы дрожат, и струны отвечают жалобным звоном. Наконец, он пробует сыграть — простой аккорд, тот, что когда-то знал наизусть. Звук заполняет комнату, но он… пустой. Нет того тепла, той искры, которая когда-то заставляла его сердце биться быстрее. Он играет дальше, перебирает аккорды, пытается вспомнить мелодию — может, ту, что написал в юности, или что-то из старых песен, которые любил. Но музыка звучит, как эхо в пустом зале, как голос, лишенный души. Он останавливается, его пальцы замирают, и тишина, которая следует, тяжелее, чем хромовый статик.
«Ничего, — шепчет он себе, и его голос хриплый, как будто горло выстлано песком. — Я ничего не чувствую». Он кладет гитару на пол, и она падает с глухим стуком, как будто протестуя против его равнодушия. Он смотрит на нее, и в груди — не боль, не разочарование, а просто… пустота. Как будто кто-то выключил все краски, все звуки, все, что делало мир живым.
Он встает, подходит к столу, где среди мусора лежит книга — та, что оставила Элиза в больнице. Потрепанный сборник стихов, чья обложка выцвела до невнятного серого. Он берет ее, открывает на случайной странице. Слова текут перед глазами — что-то о любви, о море, о звездах, — но они не цепляют. Они скользят, как вода по стеклу, не оставляя следа. Он читает строку, другую, но его разум не может ухватиться за смысл. Слова — просто буквы, черные на белом, лишенные жизни. Он захлопывает книгу, швыряет ее обратно на стол, и она падает, задев банку, которая с грохотом катится по полу.
Арт отходит к окну, распахивает его, и холодный воздух врывается в комнату, принося с собой запах мокрого асфальта и выхлопов. За окном — город, серый и равнодушный, с его трубами, изрыгающими дым, и окнами, которые смотрят друг на друга, как слепые глаза. Он смотрит на улицу, где люди идут, спешат, смеются, и чувствует, как пустота в нем становится глубже, шире, как будто она пожирает его изнутри. Он думает о прошлом — о тех днях, когда музыка звучала, когда книги говорили, когда он мог сидеть в парке и чувствовать тепло солнца на коже. Но теперь все это — как фотографии, которые кто-то другой показывал ему, но которые он не помнит.
Он достает зажигалку, щелкает. Пламя вспыхивает, дрожит, как его собственные мысли. Он смотрит на него, и на секунду кажется, что он может сжечь эту пустоту, этот хромовый статик, эту жизнь, которая больше не принадлежит ему. Но он отпускает кнопку, и пламя гаснет, оставляя только запах горелого металла. Он прислоняется лбом к холодному стеклу, закрывает глаза, и хромовый статик гудит, монотонный, бесконечный, как пульс умирающего мира.
«Я сломался, — думает он, и это не вопрос, не обвинение, а факт. — Я сломался, и ничего не осталось». Он стоит так, слушая, как город дышит за окном, как тишина в его квартире становится громче, чем любой звук. Музыка, книги, воспоминания — все, что когда-то приносило удовольствие, теперь лишь тени, которые растворяются в серости его мира. И он знает, что эта пустота — не временная, не проходящая. Это его новый дом, его новая правда. И в ней нет ни красок, ни света, только хромовый статик, который будет петь ему колыбельную до конца.