Дождь лупит по асфальту, как будто небо решило выместить на земле всю свою злость. Улица — серая, мокрая, блестящая от луж — кажется бесконечной, а фонари, дрожащие в дымке, бросают на нее тусклые желтые пятна. Кафе, притулившееся на углу, выглядит как уставший старик: облупившаяся краска на вывеске, запотевшие стекла, из которых сочится слабый свет. Внутри — запах сырости, смешанный с ароматом дешевого кофе, и тихий гул голосов, что тонет в шипении старого радиоприемника, выдавливающего из себя джазовые ноты. Арт сидит у окна, его тощее тело сгорбилось над столом, как будто он хочет раствориться в нем. Его лицо — бледное, с острыми скулами и темными провалами под глазами — кажется вырезанным из бумаги, которую слишком долго мяли в руках. Волосы, черные и слипшиеся от дождя, падают на лоб, а потрепанная куртка висит на нем, как вторая кожа, мокрая и тяжелая.
Элиза появляется в дверях, и ее приход врывается в эту тоскливую картину, как яркий мазок краски. Она стряхивает воду с зонта, и капли падают на пол, блестящие, как осколки стекла. Ее каштановые волосы собраны в небрежный пучок, выбившиеся пряди липнут к щекам, а зеленый шарф, чуть выцветший, но все еще уютный, обнимает шею.
На ней джинсовая куртка с россыпью значков — маленькие бунтарские трофеи — и свитер, который кажется слишком большим, будто она пытается спрятаться в нем от мира. Она садится напротив Арта, и ее глаза — живые, но подернутые усталостью — ищут в нем хоть что-то, за что можно зацепиться.
— Арт, — начинает она, и ее голос мягкий, но с трещиной, как у фарфоровой чашки, что вот-вот разобьется. Она кладет руки на стол, и ее пальцы, тонкие и чуть дрожащие, теребят край салфетки.
— Я не могла не прийти. Не после всего.
Он не поднимает глаз. Его взгляд прикован к окну, где дождь рисует хаотичные узоры, а пальцы сжимают край чашки с остывшим чаем так, что костяшки белеют. — Я знал, что ты придешь, — говорит он, и его голос — хриплый, как шепот ветра в пустом доме.
— Ты всегда приходишь.
Элиза чуть улыбается, но это улыбка горькая, как кофе без сахара.
— Потому что я верю в тебя, — тихо говорит она, наклоняясь чуть ближе, как будто хочет поймать его взгляд. — Даже когда ты сам в себя не веришь. Я знаю, что где-то там, внутри, ты… ты живой, Арт. Просто ты прячешься.
Он наконец смотрит на нее, и его глаза — темные, бездонные, как колодцы — встречаются с ее взглядом. В них нет тепла, нет света, только пустота, которая тянет, как черная дыра.
— Я не прячусь, — говорит он, и каждое слово падает тяжело, как камень в воду.
— Я… я просто такой. Я не могу чувствовать, Элиза. Не могу любить. Не могу быть тем, кого ты хочешь видеть.
Она хмурится, и ее лицо — красивое, но измученное — искажается от боли.
— Это неправда, — шепчет она, и в ее голосе — отчаяние, как будто она цепляется за последнюю соломинку.
— Я видела тебя, Арт. Видела, как ты смеялся, как смотрел на меня. Это было настоящее. Я знаю.
Он качает головой, и это движение медленное, почти механическое, как у сломанной куклы. — Это было притворство, — говорит он, и его голос режет, как лезвие. — Я пытался. Хотел быть нормальным. Хотел… хотел, чтобы ты была счастлива. Но внутри меня ничего нет. Только шум. Холодный, серый шум.
Элиза замирает, ее дыхание становится неровным, а глаза блестят от непролитых слез.
— Шум? — переспрашивает она, и ее голос дрожит, как струна, готовая лопнуть.
— Что ты имеешь в виду? Ты… ты же был со мной. Мы были вместе. Это не может быть просто… пустота.
Арт отводит взгляд, его пальцы сильнее сжимают чашку, и она чуть скрипит под его хваткой.
— Хромовый статик, — произносит он, и это звучит как название чего-то мертвого, давно забытого.
— Он всегда там. В моей голове. Он заглушает все. Радость, любовь, тепло… Я не чувствую их. Они нереальны для меня. Как сон, который я не могу увидеть.
Тишина повисает между ними, тяжелая и густая, как туман. Дождь за окном барабанит громче, и его ритм — как пульс, которого у Арта, кажется, нет. Элиза смотрит на него, ее губы дрожат, а руки сжимаются в кулаки.
— Ты хочешь сказать, что все это время… я была одна? — ее голос ломается, и слеза наконец срывается, оставляя мокрую дорожку на щеке.
— Что я любила кого-то, кого… кого нет?