— Я не хочу… я не хочу этого, — пробормотал он, сжимая таблетку так сильно, что она начала крошиться в пальцах.
— Оставь меня. Пожалуйста.
— Оставить? — Сайлас выпрямился, скрестив руки на груди, и его улыбка стала шире, почти нечеловеческой.
— Я не могу оставить то, что уже часть меня. Ты сам меня позвал, Арт. Каждым своим криком в пустоту, каждым взглядом в эти тени. Ты хотел конца — и я здесь, чтобы его дать.
За окном что-то треснуло — резко, как выстрел, — и Арт вздрогнул, его взгляд метнулся к стеклу. Лужи на улице дрожали, отражая огни, и в этих отражениях ему почудились лица: искаженные, с пустыми глазницами, тянущие к нему руки. Он зажмурился, но образы не исчезли — они горели под веками, как выжженные на сетчатке.
— Видишь? — голос Сайласа стал мягче, почти ласковым, но от этого еще более зловещим.
— Они ждут тебя. Город, тени, шум — все это твое, Арт. Ты не можешь убежать. Но можешь выбрать, как это закончится.
Арт открыл глаза, и его взгляд упал на таблетку, теперь наполовину раскрошенную в ладони. Она блестела в тусклом свете, как жемчужина в грязи, и что-то в ней манило, обещало покой. Хромовый статик в голове взревел, как зверь, требуя действия, требуя конца.
— Что это? — спросил он, и его голос был едва слышен, как шепот ветра.
Сайлас присел на корточки, его лицо оказалось на одном уровне с лицом Арта. Его глаза блестели, как осколки стекла, и в них отражалась вся комната — искаженная, жуткая, чужая.
— Это ключ, — сказал он, и его голос был как медленный яд, текущий в вены.
— Ключ к тишине. К свободе. Один глоток — и шум уйдет. Тени уйдут. Я уйду. Ты хочешь этого, правда?
Арт смотрел на него, чувствуя, как его воля тает, как воск под огнем. Он хотел тишины — больше всего на свете. Хотел, чтобы этот вой в голове стих, чтобы тени перестали шептать, чтобы город отпустил его. Но что-то внутри, какой-то слабый, упрямый огонек, все еще сопротивлялось.
— А если… если я откажусь? — спросил он, и его голос дрожал, как лист на ветру.
Сайлас прищурился, и его улыбка стала острой, как бритва. — Тогда ты останешься здесь. С нами. С шумом. С тенями. И поверь мне, Арт, они не такие терпеливые, как я. Они будут рвать тебя на куски, пока от тебя ничего не останется.
Тишина повисла в воздухе, тяжелая и липкая, как смола. Арт смотрел на таблетку, чувствуя, как она пульсирует в его руке, как будто живая. За окном город выдохнул — низкий, утробный звук, от которого задрожали стекла. Тени на стенах вытянулись, их пальцы коснулись его плеч, холодные и влажные, как прикосновение мертвеца.
— Решай, — сказал Сайлас, и в его голосе не было ни насмешки, ни угрозы — только холодная, безжалостная правда.
— Время вышло.
Арт поднес таблетку к губам, его рука дрожала так сильно, что он едва не выронил ее. Он чувствовал взгляд Сайласа, тяжелый и неотвратимый, и знал, что пути назад нет. Город смотрел на него через окно, тени шептались в углах, а хромовый статик пел свою последнюю, торжествующую песню. Он закрыл глаза, и в этот момент мир вокруг него сжался до одной точки — маленькой, белой, как кость, лежащей на его языке.
Город за окном жил своей шумной, беспечной жизнью, не замечая одинокой фигуры, застывшей в темной комнате на шестом этаже. Арт Кейн стоял у окна, его тощее тело почти растворялось в полумраке, как тень, которую забыли нарисовать до конца. Выцветшая рубашка висела на нем, как флаг капитуляции, а темные круги под глазами делали его лицо похожим на старую фотографию, выцветшую от времени. Волосы, спутанные и непослушные, падали на лоб, скрывая взгляд — острый, но пустой, как осколок стекла, потерявший свое отражение. Он смотрел вниз, на улицы, где люди спешили, смеялись, обнимались, будто их жизни были сплетены из света и тепла, а его — из рваных нитей одиночества.
Солнце пробивалось сквозь серые тучи, рассыпая золотые искры на тротуары. Молодая пара прошла мимо, их пальцы сплетены, а улыбки — такие яркие, что Арт невольно прищурился, словно от боли. Девушка с короткими рыжими волосами наклонилась к парню, что-то шепча, и тот засмеялся, запрокинув голову. Чуть дальше дети гонялись за голубями, их крики звенели в воздухе, как звон стекла, а старушка в потрепанном пальто бросала крошки воробьям, её морщинистое лицо светилось тихой, почти святой умиротворенностью. Город дышал, двигался, пульсировал — живой, шумный, равнодушный. А Арт чувствовал себя лишним, чужим, как призрак, которого никто не замечает.
Он прижался лбом к холодному стеклу, и его дыхание оседало на нем мутными пятнами, будто последние следы его существования. В голове было тихо — хромовый статик, тот бесконечный шум, что терзал его месяцами, почти затих, оставив лишь слабое эхо, как шорох листьев на ветру. Арт закрыл глаза, и перед ним всплыли лица: Элиза с её зелёным шарфом, завязанным небрежно, и глазами, в которых он когда-то видел надежду; Сайлас с его насмешливой ухмылкой и бутылкой дешёвого виски в руках; незнакомцы на улице, чьи жизни казались ему такими далекими, такими невозможными. Он хотел крикнуть им всем, бросить в этот шумный мир хоть одно слово, но горло сжималось, как ржавая пружина.