«Наслаждайтесь жизнью, — подумал он, и в этой мысли сквозила горечь, острая, как вкус полыни на языке. — Держитесь за неё, пока она у вас есть, пока она не выскользнет, как песок сквозь пальцы». Он представил, как стоит на краю подоконника, как его голос разносится над улицей, хриплый, но твёрдый: «Цените каждый чертов день, каждый смех, каждый взгляд! Вы не знаете, каково это — просыпаться и не чувствовать ничего, кроме пустоты». Но люди внизу не слышали, не поднимали голов — они шли дальше, поглощённые своими делами, своими маленькими радостями. Его слова растворялись в воздухе, как дым.
Арт открыл глаза. На улице парень в яркой куртке остановился, чтобы завязать шнурок, а рядом девушка с длинной косой листала что-то в телефоне, улыбаясь уголками губ. Их простые, обыденные движения резали его, как нож. «Они не знают, — шептал он себе. — Не знают, как быстро это может кончиться. Как лампа, что гаснет одним щелчком». Он сжал кулаки, ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, но даже эта боль казалась далёкой, приглушённой, как звук за толстой стеной.
Он отвернулся от окна, его шаги были медленными, словно ноги налились свинцом. На столе, заваленном старыми бумагами и пустыми кофейными чашками, лежал диктофон — потёртый, с облупившейся краской, как кусок его прошлого, который он всё ещё таскал с собой. Арт сел, пальцы дрожали, когда он нажимал кнопку записи. Красный огонёк мигнул, и в этой тишине его голос зазвучал — низкий, надтреснутый, но живой, полный сарказма и тоски.
— Если кто-то это услышит, — начал он, глядя в пустоту перед собой, — не будьте как я. Не отгораживайтесь от всего, не прячьтесь в этой чёртовой тени, пока она вас не сожрёт. Жизнь — это не шум в голове, не пустота, не этот бесконечный гул. Это… — Он запнулся, сглотнул, будто слова застряли в горле.
— Это то, что я не разглядел. Держитесь за каждый момент, за каждый взгляд, за каждый дурацкий смех. Потому что потом будет только тишина, и она оглушит вас сильнее, чем любой крик.
Он выключил диктофон, и комната утонула в молчании — густом, тяжёлом, как туман над рекой. Арт поднялся, подошёл к окну снова, его взгляд скользил по улице. Молодая женщина в синем пальто остановилась у цветочного лотка, поднесла к лицу букетик маргариток и улыбнулась — так просто, так естественно, что у Арта перехватило дыхание. «Она не знает», — подумал он в последний раз, и эта мысль была острой, как укол иглы.
За окном город продолжал жить: машины гудели, дети кричали, ветер гнал по тротуару обрывки листьев. Арт стоял неподвижно, чувствуя, как что-то внутри него рушится — тихо, без драматизма, как старый дом, который давно никто не ремонтировал. Это было прощание, горькое и неизбежное, с миром, который он так и не смог назвать своим. Он закрыл глаза, и в этой темноте не было ни страха, ни надежды — только смирение и слабый отзвук иронии, как последние ноты забытой мелодии.
Ночь обняла город, как старый плащ, пропитанный сыростью и дымом. Мост над рекой, тот самый, что Арт так часто видел во снах, стоял в тишине, его ржавые перила блестели под светом одинокого фонаря. Река внизу текла медленно, черная, как расплавленная смола, и отражала огни города, словно насмехаясь над их суетой. Арт Кейн стоял на краю, его худощавое тело дрожало от холода и чего-то еще — того, что сидело внутри, глубже костей, глубже души. Его лицо, бледное, с резкими скулами и черными кругами под глазами, выглядело как маска, которую кто-то вырезал из старой бумаги и забыл оживить. Темные волосы, слипшиеся от ветра, падали на лоб, а пальцы, длинные и нервные, сжимали перила так, что металл впивался в кожу.
Хромовый статик в его голове больше не шептал — он пел, громко, торжествующе, как хор, что провожает на казнь. Каждый звук города — далекий гудок машины, плеск воды, скрип фонарного столба на ветру — вплетался в эту мелодию, усиливая ее, пока она не заполнила все его существо. Он смотрел вниз, на реку, и видел в ней не отражения, а лица: Элиза, с ее зелеными глазами, полными боли; Сайлас, с его хищной ухмылкой; люди из парка, чей смех резал его, как нож. Они смотрели на него, ждали, и их взгляды были тяжелыми, как камни, привязанные к ногам утопающего.