— Эй, ты в порядке? — женский голос, мягкий, но настороженный, заставляет его обернуться. Перед ним стоит девушка, лет двадцати пяти, с короткими каштановыми волосами и рюкзаком за плечами. Она смотрит на него с легким беспокойством, но в ее глазах нет того осуждения, к которому он привык.
— Ты просто… стоишь тут, как будто потерялся.
Арт смотрит на нее, пытаясь придумать ответ. Его губы шевелятся, но слова не идут. «Скажи что-нибудь, идиот», — орет его разум, но вместо этого он только хмурится еще сильнее. Девушка неловко улыбается, поправляет лямку рюкзака.
— Ладно, просто… береги себя, — говорит она, явно смущенная его молчанием, и быстро уходит, растворяясь в толпе.
Арт провожает ее взглядом, чувствуя, как что-то внутри него трескается. Не злость, не обида — что-то глубже, острее. Он мог бы сказать ей, что он в порядке. Мог бы улыбнуться, соврать, притвориться. Но зачем? Она все равно бы не поняла. Никто не понимает. «People think I’m insane», — повторяет он про себя, и эта фраза становится ритмом, который стучит в висках, заглушая шум города.
Он поворачивает в переулок, где толпа редеет, а здания становятся еще мрачнее — склады, заброшенные мастерские, граффити на стенах, выцветшие и облупленные. Здесь город кажется честнее, без притворной суеты. Арт останавливается, прислоняется к холодной кирпичной стене. Его пальцы снова находят зажигалку. Щелк. Пламя. Щелк. Темнота. Он закрывает глаза, вдыхая запах сырости и ржавчины. Город продолжает гудеть, но для Арта это просто шум — хромовый статик, который никогда не стихает.
Переулок остался позади, но его сырость и мрак, кажется, прилипли к Арту, как мокрый асфальт к подошвам. Он сидит в углу захудалого кафе, куда забрел, не то спасаясь от толпы, не то просто потому, что ноги сами привели. Кафе — это дыра в стене, пропахшая прогорклым маслом и дешевым кофе. Стены, некогда желтые, теперь покрыты пятнами сырости, а пластиковые стулья скрипят под каждым, кто рискнет на них сесть. За стойкой — женщина с усталым лицом и сальными волосами, лениво протирающая стаканы. Из древнего радиоприемника в углу доносится помехами искаженная мелодия — что-то из восьмидесятых, но разобрать невозможно. Хромовый статик, думает Арт. Даже здесь он его находит.
Он сидит за столиком у окна, но не смотрит наружу. Его взгляд прикован к кружке с кофе, чья поверхность покрыта жирной пленкой. Кофе остыл, но Арт все равно делает глоток, морщась от горького привкуса. Его худощавое лицо, с темными кругами под глазами и вечно нахмуренными бровями, кажется еще бледнее в тусклом свете кафе. Черная футболка, мятая и выцветшая, висит на нем, как на вешалке, а пальцы, длинные и нервные, теребят зажигалку. Щелк. Пламя. Щелк. Темнота. Это единственное, что держит его в реальности, не давая окончательно утонуть в потоке мыслей, которые бьют по вискам, как молотки.
В кафе почти пусто. За соседним столиком сидит старик в потрепанном пальто, шепчущий что-то над тарелкой с яичницей. В дальнем углу — парень в толстовке, уткнувшийся в телефон, его пальцы стучат по экрану с маниакальной скоростью. Мир вокруг Арта размыт, как фотография, снятая дрожащей рукой. Звуки — скрип стула, звяканье ложки, кашель старика — сливаются в фоновый гул, который только усиливает шум в его голове. Хромовый статик. Он не просто звук — это ощущение, как будто кто-то включил телевизор на несуществующем канале прямо в его черепе. Белый шум, шипение, обрывки голосов, которые не замолкают.
«Ты опять здесь, — шепчет его разум, язвительный, как всегда. — Сидишь, пялишься в кружку, как будто она тебе выдаст смысл жизни. Патетично, Арт. Очень патетично». Он хмыкает, но звук теряется в горле. Мысли несутся, перебивая друг друга, как толпа на перекрестке. Почему он вообще сюда пришел? Чтобы притвориться нормальным? Чтобы не сидеть в своей квартире, где тишина режет уши? Или потому что Элиза однажды сказала, что это кафе «милое»? Элиза. Ее имя всплывает, как пузырь в болоте, и тут же лопается. Он видит ее лицо — теплые глаза, тот дурацкий зеленый шарф — и тут же отгоняет образ. «Она ушла. И что? Все уходят. Ты сам их выгоняешь».
Его пальцы сжимают зажигалку сильнее. Щелк. Пламя вспыхивает, и на секунду кажется, что оно может сжечь этот шум, этот хаос. Но нет. Пламя гаснет, и мысли возвращаются, быстрее, громче. «Ты никто, Арт. Ты ничего не делаешь. Ты ничего не чувствуешь. Сидишь в этой дыре, и что? Ждешь, пока мир сам к тебе придет? Он не придет. Он тебя ненавидит». Он моргает, пытаясь отогнать голос, но тот только смеется — хриплый, издевательский смешок, который звучит, как его собственный.