Ночь за дверью встречает его холодом, но он не останавливается. Он идет, спотыкаясь, через темные переулки, где неон сменяется тьмой, а шум города — тишиной, которая пугает больше, чем любой гул. Он ищет забвение, но находит только себя — и хромовый статик, который становится громче с каждым шагом.
Ночь не отпустила Арта, даже когда он выбрался из душного подвала с мигающей неоновой стрелкой. Ее холод цепляется за его кожу, пропитанную запахом виски и сигаретного дыма, а хромовый статик в голове не стихает, лишь меняет тон — теперь это не ревущий хаос, а низкое, тягучее гудение, как у сломанного трансформатора. Он бредет по темным улицам, где фонари отбрасывают длинные, кривые тени, похожие на когти. Город спит, но его сон неспокоен, полный шорохов, далеких сирен и скрипа шин по мокрому асфальту. Арт не помнит, как добрался до своей квартиры — ноги сами несли, пока ключ не заскрежетал в замке.
Теперь он стоит в ванной, крохотной и тесной, где ржавчина пятнами расползается по кафелю, а лампочка над зеркалом мигает, как будто вот-вот перегорит. Вода капает из крана — тик, тик, тик — и этот звук отдается в висках, как метроном его одиночества. Арт смотрит в зеркало, и отражение смотрит на него в ответ: худое лицо, бледное, почти прозрачное, с темными кругами под глазами, которые кажутся бездонными. Его волосы, темные и спутанные, липнут ко лбу, а губы — сухие, потрескавшиеся — застыли в привычной гримасе, где-то между усталостью и отвращением. Он выглядит, как человек, которого забыли вычеркнуть из мира.
«Кто ты, черт возьми?» — шепчет он своему отражению, но голос звучит хрипло, надломленно, как старый винил. Он наклоняется ближе, и зеркало искажает его черты, делая глаза еще больше, а кожу — еще бледнее. «Ты даже не человек. Ты… ошибка». Хромовый статик в голове подхватывает эти слова, разносит их эхом, превращая в хор, который невозможно заглушить. Он сжимает края раковины, костяшки белеют, и на секунду кажется, что он может расколоть керамику — или себя.
Воспоминание о подвале всплывает непрошеным: тот мужчина в кожаной куртке, его взгляд, острый и насмешливый, как лезвие. «Ты выглядишь, будто тебе нужно больше, чем просто выпивка». Арт вздрагивает, отгоняя образ. Он не знает, кто это был, но что-то в том взгляде зацепилось за него, как крючок за ткань. Может, это был просто очередной ночной призрак, порождение его пьяного разума. А может, что-то хуже. Он не хочет думать об этом. Не хочет думать вообще. Но мысли не останавливаются — они текут, как грязная река, унося его все глубже в трясину.
Он отходит от зеркала, вытирает вспотевшие ладони о джинсы, такие же мятые, как его футболка. Комната за дверью ванной — все та же захламленная берлога: продавленный матрас, окурки на полу, скомканные листы бумаги, на которых он когда-то пытался писать… что? Песни? Дневник? Он не помнит. Его взгляд падает на телефон, лежащий на столе среди пустых банок. Старый, с треснутым экраном, он выглядит так же жалко, как его хозяин. Арт берет его, пальцы дрожат, и в груди зарождается что-то острое, почти болезненное. Элиза.
Ее номер все еще в контактах. Он прокручивает список, и ее имя — «Элиза В.» — светится на экране, как маяк в тумане. Он видит ее лицо: теплые глаза, чуть усталые, но живые, зеленый шарф, который она вечно теребила, когда нервничала. «Арт, ты не можешь вечно так…» Ее голос звучит в памяти так ясно, что он почти ожидает увидеть ее здесь, в этой комнате. Он сжимает телефон, палец зависает над кнопкой вызова. «Позвони, — шепчет часть его разума, тихая, почти заглушенная статиком. — Она поймет. Она всегда понимала». Но другой голос, громкий, язвительный, перебивает: «Поймет? Она ушла, идиот. Ты ее выгнал. Ты всех выгоняешь».
Его дыхание становится тяжелым, прерывистым. Он представляет, как набирает номер, как слышит ее голос — мягкий, но настороженный. «Арт? Что случилось?» Что он скажет? «Мне плохо»? «Я тону»? «Можешь помочь мне заглушить этот шум?» Он почти слышит ее молчание в ответ, ее вздох, полный усталости и боли. Она пыталась помочь. Пыталась так долго, что он сам перестал верить в ее слова. «Can you help me occupy my brain?» — думает он, и эта фраза, как строчка из песни, застревает в голове, повторяясь снова и снова, пока не превращается в крик, который он не может выпустить.
Он швыряет телефон обратно на стол, и тот с глухим стуком падает среди банок. «Бесполезно», — бормочет он, проводя рукой по лицу. Его пальцы дрожат, и он чувствует, как что-то горячее, влажное собирается в уголках глаз. Слезы? Нет, только не это. Он стискивает зубы, заставляя себя дышать ровнее. Он не будет плакать. Не здесь, не сейчас, не из-за этого. Но одиночество, которое он носит в себе, как старую рану, становится невыносимым. Оно давит на грудь, сжимает горло, и на секунду кажется, что он задохнется.