Арт подходит к окну, распахивает его, и ночной воздух врывается в комнату — холодный, с привкусом металла и выхлопов. За окном город мигает огнями: неоновые вывески, фары машин, далекие окна, за которыми чужие жизни текут своим чередом. Он смотрит на все это, и чувство отчуждения становится почти физическим, как стена, отделяющая его от мира.
«Они там, — думает он, — смеются, любят, живут. А я здесь. Один. Всегда один».
Он прислоняется лбом к холодному стеклу, закрывает глаза. Хромовый статик стихает, но не исчезает — он прячется, как зверь, готовый выскочить в любой момент. Арт стоит так, слушая, как город дышит за окном, как капает кран в ванной, как тишина в его квартире становится громче, чем любой шум. Он хочет кричать, хочет разбить окно, хочет, чтобы кто-то — Элиза, кто угодно — услышал его. Но он молчит. Его крик остается внутри, безмолвный, как его отражение в зеркале. И в этой тишине он чувствует, как что-то в нем ломается — тихо, но окончательно.
Утро приходит неохотно, словно город не хочет просыпаться от своего лихорадочного ночного сна. Арт Кейн стоит у входа в небольшой городской парк, где чахлые деревья сражаются за жизнь среди асфальта и выхлопов. Он не знает, зачем пришел сюда. Может, потому что квартира стала невыносимой — ее стены, пропитанные запахом окурков и одиночества, давили, как бетонная плита. Может, потому что хромовый статик в голове, хоть и притихший после вчерашней ночи, все еще шепчет, требуя движения, выхода, чего угодно, лишь бы не тишина. Его худощавое тело утопает в привычной выцветшей куртке, темные волосы, слипшиеся от пота, падают на лоб, а глаза — большие, с черными кругами — смотрят на мир с настороженной усталостью. Он выглядит, как человек, который забыл, что такое покой.
Парк — это не оазис, но все же островок жизни в бетонном море города. Трава, вытоптанная до проплешин, все еще зеленеет, а скамейки, покрытые облупившейся краской, хранят следы чужих историй — вырезанные инициалы, пятна кофе, обрывки газет. Где-то вдалеке смеются дети, их голоса звенят, как колокольчики, и этот звук режет Арта, как нож — слишком яркий, слишком чужой. Он сует руки в карманы, пальцы нащупывают зажигалку, но он не щелкает. Не сейчас. Вместо этого он идет по тропинке, обходя лужи, оставшиеся после ночного дождя, и старается не смотреть на людей вокруг — мамаш с колясками, стариков, кормящих голубей, парочек, шепчущихся на скамейках. Их нормальность — как обвинение, как зеркало, в котором он видит только свою сломленность.
Он почти доходит до конца парка, где тропинка упирается в небольшую площадь с фонтаном, когда замечает ее. Элиза. Она стоит у лотка с кофе, держа в руках бумажный стаканчик, и что-то говорит продавцу — молодому парню в вязаной шапке. Ее голос, мягкий и теплый, доносится до Арта, и он замирает, как будто его ударили. Она не изменилась: те же каштановые волосы, чуть растрепанные ветром, тот же зеленый шарф, небрежно намотанный на шею, те же глаза — живые, но с легкой тенью усталости, как будто она несет в себе чужую боль. На ней джинсовая куртка, усыпанная значками, и простое платье, чей подол колышется на ветру. Она выглядит… настоящей. Как будто принадлежит этому миру, в отличие от него.
Арт хочет уйти, спрятаться, раствориться в толпе, но ноги не слушаются. Он стоит, сжимая зажигалку в кармане, и смотрит, как Элиза смеется над чем-то, что сказал продавец. Ее смех — легкий, искренний — вызывает в нем странную смесь тоски и злости. «Почему она может смеяться? — шепчет хромовый статик. — Почему она может быть живой, а ты — нет?» Он делает шаг назад, но в этот момент Элиза оборачивается, и их взгляды встречаются. Ее улыбка гаснет, но не полностью — она превращается в что-то мягкое, осторожное, как будто она боится спугнуть его.
— Арт? — ее голос звучит ближе, чем он ожидал. Она идет к нему, держа стаканчик обеими руками, и ее шарф колышется, как флаг перемирия.
— Ты… что ты тут делаешь?
Он открывает рот, но слова вязнут в горле. Его разум мечется, ища ответ, который не прозвучал бы жалко.
«Гуляю»? «Случайно»? «Тону»? Он хмурится, и его брови, вечно нахмуренные, делают его лицо еще более закрытым.
— Просто… — бормочет он, глядя куда-то в сторону.
— Просто иду.
Элиза останавливается в паре шагов, ее глаза изучают его, и Арт чувствует, как этот взгляд проникает под кожу, как рентген. Она всегда так смотрела — будто видела не только его, но и то, что он прячет.