— Ты выглядишь… — она замолкает, подбирая слова, — уставшим.
Он усмехается, но в этом звуке нет веселья, только горечь.
— Это теперь так называется? — его голос хриплый, с ноткой сарказма, но под ним — что-то хрупкое, как треснувшее стекло. Он отводит взгляд, смотрит на фонтан, где вода плещется, отражая солнечные блики. Этот свет кажется ему неуместным, как будто кто-то по ошибке включил солнце в его сером мире.
Элиза делает шаг ближе, и Арт невольно напрягается, как зверь, готовый бежать.
— Арт, — говорит она тихо, и в ее голосе — та же забота, которую он слышал раньше, до того, как все рухнуло.
— Я беспокоилась. Ты не отвечал на сообщения, не звонил… Я думала, может, ты…
— Что? Сдох? — он перебивает, резче, чем хотел, и тут же жалеет об этом. Ее лицо дрогнет, но она не отводит взгляд. Он проводит рукой по волосам, пытаясь собраться.
— Прости. Я… я в порядке. Просто… — он замолкает, не зная, как закончить. В порядке? Это ложь, и они оба это знают.
Элиза кивает, но в ее глазах — сомнение. Она теребит край своего шарфа, и этот жест, такой знакомый, вызывает в Арте укол боли.
— Ты не обязан быть в порядке, — говорит она, и ее голос мягкий, но твердый, как будто она пытается пробиться через его стены.
— Но ты не должен быть один. Если тебе нужно… поговорить, или просто… я не знаю, посидеть где-нибудь — я здесь.
Арт смотрит на нее, и на секунду ему кажется, что он может сказать правду. Рассказать про хромовый статик, про ночи, когда он тонул в виски и тенях, про тот взгляд в подвале, который до сих пор жжет ему спину. Но слова застревают, как всегда. Вместо этого он пожимает плечами, и этот жест — его броня, его способ держать мир на расстоянии.
— Я справлюсь, — говорит он, и это звучит как ложь даже для него самого.
Элиза смотрит на него еще мгновение, потом кивает, но в ее взгляде — печаль. — Хорошо, — говорит она тихо. — Но если передумаешь… ты знаешь, где меня найти. — Она делает шаг назад, как будто давая ему пространство, и улыбается — слабо, но искренне.
— Береги себя, Арт.
Он не отвечает, только смотрит, как она отходит к лотку с кофе, чтобы забрать сдачу. Ее фигура, освещенная утренним солнцем, кажется почти нереальной, как картина, которую он не может нарисовать. Он чувствует, как что-то в груди сжимается — не боль, не надежда, а что-то между. Элиза — это проблеск света, но свет этот пугает его, потому что он знает: он не умеет жить в нем.
Арт разворачивается и идет прочь, его шаги тяжелые, как будто он тащит за собой весь этот чертов город. Хромовый статик в голове оживает, шепча: «Ты ее потерял. Ты всех потеряешь». Он сжимает зажигалку в кармане, но не щелкает. Не сейчас. Парк остается позади, а вместе с ним — этот короткий момент, когда он почти поверил, что может быть иначе. Но в его мире свет всегда гаснет, и тени всегда побеждают.
Город ночью — это зверь, который никогда не спит, а лишь притаился, выжидая. Его улицы, пропитанные неоном и сыростью, извиваются, как артерии, ведущие в темное сердце. Арт Кейн бродит по этим венам, его шаги гулко отдаются в пустоте переулков. После встречи с Элизой в парке он не мог вернуться в свою квартиру — ее слова, ее взгляд, ее проклятый зеленый шарф засели в нем, как заноза. Он пытался заглушить их, сидя в кафе, потом в баре, но хромовый статик в голове только ревел громче, требуя выхода. И вот он здесь, в заброшенном промышленном районе, где город обнажает свои кости — ржавые трубы, разбитые окна, бетон, покрытый граффити, как шрамами.
Арт не знает, почему его потянуло сюда. Может, потому что эти развалины, этот заброшенный завод, чьи силуэты вырисовываются на фоне грязно-оранжевого неба, кажутся честнее, чем остальной город. Здесь нет притворства, нет лживого света. Только тьма, ржавчина и тишина, нарушаемая лишь скрипом металла на ветру. Его худощавое тело, утопающее в выцветшей куртке, движется почти бесшумно. Темные волосы липнут ко лбу, глаза — большие, с черными кругами — блестят в полумраке, как у зверя, попавшего в ловушку. Он выглядит, как тень, которая случайно обрела плоть.
Завод встречает его зияющими проемами, где когда-то были двери. Внутри — лабиринт из обвалившихся балок, разбитых станков и луж, в которых отражаются слабые отблески далеких фонарей. Воздух тяжелый, пропитанный запахом масла, ржавчины и чего-то едкого, что царапает горло. Арт идет, не думая, ведомый инстинктом, как будто этот хаос из стали и бетона может дать ответы, которых он не нашел в виски или в глазах Элизы. Его пальцы, нервные и длинные, касаются холодной стены, и он вздрагивает — не от холода, а от ощущения, что этот завод живой, что он дышит, наблюдает.